?

Log in

No account? Create an account

Ждать и догонять

  Ждать хуже, чем догонять. У меня не хватает дыхалки ждать. Как это вообще можно сравнивать? Я догоню любую хорошую новость, если буду знать, куда бежать за ней. Но я теряю дыхание, когда мне напоминают про три положенных года, чтобы выйти встречать эту дуру на порог. Сколько мне еще осталось три по три по три, чтобы ждать, ждать и ждать... и захлёбываться совсем не терпеливым терпением?
  Скажите, куда бежать, и я истрачу последние запасы в лёгких, чтобы догнать одну стоящую роль, спокойствие за своих близких, мир между двумя озверевшими от ненависти соседями.
  Три года - это очень много в моем возрасте.
  Я внимательно заглядывал в глаза, намекавшие мне на то, что судьбу надо брать в свои руки: сочинять самому тексты, рожать детей из пробирок в собственной морозилке, звонить Спилбергу или молиться Богу, которого замучили цитатами, как покойную Раневскую, не вручавшую никому даже четверти скрижалей, затасканных её бесстыжими моисеями. Бл*дь, у этих терпеливых даже не дрожат веки, когда они советуют мне эту чушь.
  Лучше всего не встречаться с этими бодряками посреди ненастного дня: они врут подлее, чем метеорологи, которые в самую гнусную хлябь обещают солнце веселыми смайликами, именно тогда, когда я хочу видеть его выкатившимся изнутри - от самой первой доброй новости, которую я, бля буду, догоню, пока вы советуете мне её дождаться...

Метки:

Серый день

  Хуже дня сурка может быть только день, которому не видно конца. Нет утра и вечера, нет движения ни в небе, ни в пейзаже за окном.
  День как остановившийся кадр. Как пленка, застрявшая в том месте, где нет ничего, кроме рамы окна с опостылевшей за годы картинкой - в которой безмолвие уже не опаснее крика и стона. День, который не сулит будущего и в котором ничего нельзя узнать о прошлом.
  Мне трудно жаловаться на холод или неудобство, потому что это ощущения другого порядка. В этом остекленении нет ни усталости, ни борьбы.
  Это было бы похоже на смерть, если бы картинка вдруг погасла или остановилось дыхание.
  Но такая остановка не обещает ни жизни, ни смерти. Человек, у которого в голове продолжали бы крутиться стихи, назвал бы это сплином. Но сплин - это всё же ощущение. Его можно описать и пожаловаться на причины. О сплине можно догадаться хотя бы потому, что ему предшествовала тоска и недовольство собой или людьми.
  Но это просто серый день, без единого оттенка. Без отзвука за стеклами, которые похоронили и птичий гомон, и шум машин.
  Это день в феврале, когда кончились чернила.
  Когда слякотным кажется само слово "навзрыд".
  Это день, когда вызубренное стихотворение встало перед глазами мертвыми строчками, в которых черные проталины обернулись просто серыми потеками на не мытых за целую зиму стёклах.

Сомнение

Вот эта фраза знаменитая Жванецкого: "А вы не пробовали принять снотворное и слабительное одновременно?" с годами лишается всякого юмористического смысла.
Конечно, я в медицине профан, но, по-моему, в хитросплетениях кишок они всё же как-то взаимоаннулируются.

Метки:

Разница

  Вот говорят, мысли материальны.
  Согласен. Но это правило действует только относительно тревожных идей.
  Не помню, ну вот, убейте, не помню, чтобы так же резво, на страстную мольбу прискакивало хорошее, хоть в голос его зови... В то время же плохое - как кошка: стоит только подумать о том, чтоб её накормить, она уже ластится и передними лапками тянется - еще не к еде, а только к твоей мысли о её завтраке.

Метки:

Завтра

  Из всех наставлений, которые когда-либо залетали в моё ухо, из всех афоризмов, которые я встречал в книгах, самым пошлым я считаю совет жить сейчас, сию минуту, не задумываясь о будущем дне, ничего не загадывая на завтра.
  Слушайте, советчики... Даже не скажу, в каком гробу я видел ваши намёки! Живите, когда хотите. Хоть сию секунду сорвитесь с места и начните жить тем, что вы понимаете под жизнью сейчас...
  А я повязан любовями и дружбами тех, кому буду нужен именно завтра. И с мыслями о них я засыпаю, зная, что только завтра для меня начинается настоящая жизнь.

Метки:

Как со стеной

  Очевидно, что в любом споре со сталинистами даже самый спокойный, непредвзятый человек должен изыскать какие-то дополнительные мощности, чтобы осилить разговор, который априори не может не закончиться рукоприкладством.
  Ползучая реставрация и всё более и более заметное высветление одного из самых мрачных имен в нашей истории - для меня огорчительный итог уже случившейся ревизии отечественной истории XX века.
  Уходить от этих толковищ - нечестно, участвовать в них - бессмысленно: я встречал разуверившихся верующих и пришедших к Богу атеистов, но мне еще ни разу не повезло увидеть живого сталиниста, разочаровавшегося в своем кумире. Я получал письма от вчерашних поклонников, громко хлопавших дверьми в минуту, когда они узнавали о моем отношении к Сталину. Моя дверь выстоит, если её хлопнет еще не одна сотня человек, которым, увы, не привелось до сих пор, да и сейчас не хочется читать, думать и знакомиться с документами. Споры со сталинистами возможны, но безнадежны. Потому что чаще всего это споры с, увы, невежественными людьми. Нет, не грамотными, не неразвитыми - невежественными в части настоящего знания истории и, разумеется, абсолютно лишенными нравственного чувства.
  Но вот в помощь смельчакам, решившимся на такие дебаты, в Живом Журнале нашелся давний пост, который вы по своему разумению и опыту можете дополнить, доведя его до по-настоящему полезной памятки.

Метки:

Доктор и Артист

  Я пробовал остановить своё любопытство и перестать заглядывать на медицинские форумы так, как заглядывал мой отец в медицинскую энциклопедию. Лёгкая форма ипохондрии, которая сложилась у меня благодаря этой встроенной привычке, сродни беспокойству третьекурсника медицинского вуза, когда он начинает изучать профильные предметы. Бедные студенты находят у себя симптомы всех изучаемых болезней, ровно так же, как и актер внезапно обнаруживает проросшего в себе очередного персонажа. И дай бог, чтобы каждый из его героев оказался здоровым.
  Мои приятели-врачи с легкой насмешкой относятся к моему любительскому интересу к медицине. Им хочется поговорить со мной о политике, о спектаклях, мне же всегда хочется вернуть их к разговору о болезнях. Мне кажется, что нет ничего интереснее на свете, чем знать как побеждать недуги. Хороший врач в моих глазах стоит десятка талантливых лицедеев.
  Но должен ли быть артистом сам врач? Насколько вменено его профессии актерское лукавство? Сегодня на одном форуме я наткнулся на ответ врача, с которым очень быстро согласился:
"Должен ли врач быть психологом? Меня немного смущает само слово "должен". Я думаю что психологическая подготовка подняла бы взаимоотношения между врачом и пациентом на совершенно новую ступень. Это бы помогло как самому врачу, так и несомненно пациентам. А вообще, как известно, все самые известные психологи изначально были врачами. Эти профессии очень взаимосвязаны. Я уверена, что выражение "Врач от Бога" подразумевает в первую очередь психологический склад души и ума доктора".
  Несколько моих друзей-врачей по-разному отвечают на эти вопросы. Один из них полагает, что настоящая борьба за здоровье идет на операционном столе, а не в голове занемогшего. Чем меньше знает больной, тем легче его лечить. Другой считает, что силы на эту борьбу прибывают как раз из головы - в активном желании выздороветь. И для этого он должен знать, что с ним случилось. Третий же уверяет меня в том, что к врачу обращаются не за утешением, а за правдой, и врач не должен исходить в разговоре патокой красивого сочинительства.
  А вы? Как считаете вы? С кем из моих друзей вы согласны? Помогла ли вам хоть раз в жизни психологическая установка на исцеление? Может ли позволить себе врач солгать, чтобы к физической боли не добавлять душевную - разрушительную, а порой и смертельную...

Метки:

Из дневника Котельника

  15 апреля 1990 г.

  "Глубокая ночь в Америке. «Слава богу, что появился Виктор», – эта фраза была придумана в процессе большой стирки, развернувшейся в мотохотеле в Голливуде.
Импресарио, Мистер Левин, лезет от нас на стены, и – слава Богу! – появился его помощник Виктор с замашками доброго человека. Элементарно – поднести чемодан! Неужели до того можно ожлобиться, чтобы не испытывать нужды хоть как-то помочь соплеменникам: парень, встречавший нас в Сан-Франциско, бывший ленинградец, бывший отказник, бывший инженер, который сказал, что по отношению к Ленинграду испытывает чувство более сильное, чем просто нелюбовь, спокойно взирал на то, как мы, навьюченные сумками и чемоданами, после мучительного перелета из Чикаго в Сан-Франциско с посадкой в Финиксе и пересадкой в Лас-Вегасе, ползли к его буржуйской машине. Виктор – слава Богу! – сохранил, кажется, чувства более сильные, чем просто нелюбовь: сострадание и нежность, и неназойливо опекал нас во время переезда в Лос-Анджелес.

  Переезды и перелеты – вот, может статься, и все, что останется в памяти от Америки.
  Чикаго видели из окна машины. В день первого концерта шел дождь. Зрителей тем не менее собралось ползала: старики и старушки в одеждах леди и джентльменов Нового Света из какого-нибудь очень старого фильма, детишки в ярких маечках, кроссовках, – боже, это счастливое гетто, провинция, похваляющаяся своим достатком и безразличием к оставленным гнездам на наших теперь с Кларкой просторах.
  Затем был прием у Зямы, двоюродного брата Клары. Он – не подумайте плохого! – электрик, он, понимаете, обслуживает сорок домов, ему неинтересно, что там творится в Киеве, и он в этом клянется, потому что "что может быть там? – там ничего не может быть", а здесь у него дом и – видите? – какой дом! И какая кухня, и – посмотрите! – что там, в этом холодильнике, огромном, как платяной шкаф, и эти языки куплены в русском магазине, и "ешьте рыбу, почему вы не едите рыбу?"
  Зяма – молодец, он же – Зяма, он же – Зорик, он переделывал в Союзе имя, но безуспешно, ведь Кларка зовет его не иначе как Зяма, а Зямина жена Полина не слышала уже давно, чтобы Зорика называли Зямой.
  Она, Полина, тоже работает, она – медсестра, и им вполне хватает, и тридцать раз было сказано, что этот стол с языками и рыбой получился экспромтом, потому что на дне рождения Зорика в марте чего только не было на столе.
  О'кей! Все хорошо.
  Дай тебе Бог здоровья, Зяма. Ты избавил меня от необходимости тратиться на часы, подарил мне такие, которые стоят не меньше чем 50 долларов, и Виктор, сохранивший замашки ч е л о в е к а, подогнал браслет по моей руке в китайском ресторане китайского квартала в Сан-Франциско".

Метки:


  И вот я опять о том же... Когда-то, не желая никого задеть, я писал здесь о том, как песня "Ой, ты рожь!" вытаскивает из моих вегетативных глубин волнение, за которым никак не может угнаться мой рассудок. Я позволил себе сравнение, после которого тут же потерял, наверное, десяток своих утонченных подписчиков: я кинул тогда на весы песню Йестурдэй и вот эту рожь. Завязал на глазах повязку, оборотившись беспристрастной Фемидой (в моём случае, конечно, Фимидой) и рассказал о том, как этот ржаной снопик моментально потащил за собой и ливерпульскую четвёрку, и музыку, на которой вырос каждый второй российский сноб.
  Я вырос в русской глубинке, жил в латвийском провинциальном городе, а потом, став более или менее известным, всё равно колесил по весям, далёким от обеих столиц... Я никогда не смогу уехать из России не потому, что меня каждый день встречают в Кремле, как полагают некоторые пользователи, и вовсе не потому что меня всё устраивает в России, а потому что эти веси проросли во мне сосудами и, видимо, нервными путями, почти как руки венами в страстной песенке Стоцкой.
  Короче, мне надо выдохнуть перед тем, как сделать признание, после которого меня покинут еще десять саркастичных подписчиков.
  Я почти одновременно посмотрел "Три билборда" и "Витьку-чеснока". Я согласен с Дмитрием Ольшанским, что американский фильм сделан на пятерку, и даже готов согласиться, что он безупречен настолько, что, как полагает, Антон Долин, чуть ли не выходит за границы искусства.
  И наш "Чеснок", возможно, проигрывает ему во всём: в размахе, в картинке, в монтаже, в кинематографической логике...
  Но я опять ничего не могу поделать с собой. "Три билборда" выветрились из головы на следующий день после просмотра - вместе со своей изощренной, ювелирной работой, а вытесанный топором "Витька-Чеснок" почему-то так и стоит перед глазами со своим тарантасом - на вечной дороге, которая летит "невесть куда, в пропадающую даль", и что-то щемительно родное "заключено в сем быстром мельканьи..."