?

Log in

Вредная привычка

Сели в Сочи.
Пассажиры по привычке недавних лет зааплодировали.
Спросонья едва сообразил, что это не тот случай, когда нужно раскланяться...

Заметка

Стал замечать, что иногда с понаехавшими разговаривать легче, чем с поуехавшими.

Кубики

  Силы мои слабеют, и я теперь уступаю новой странности - обзаводиться безмолвными кухонными помощниками: только надёжная мясорубка, овощерезка и набор острых ножей дарят мне желанный покой до тех пор, пока он не взорвётся голосами голодных посетителей.
  Уж сколько раз твердили миру, что реклама гнусна, вредна и коварна, да всё не впрок: в который раз я обзавелся какой-то безделицей по наводке девушки, у которой на экране, как по волшебству, горкой на столе вырастали безупречные кубики из картофеля, свёклы и моркови.
  В этой последней по счёту игрушке решетка сдалась уже на первой попытке создать что-то супрематическое: её блестящие прутики разошлись и намертво застряли в морковной плоти. Выковырять кусочки погибшего корнеплода удалось только ножом. Обещанные рекламой ровные кубики обернулись горкой овощного пюре, которое я никак бы не смог выдать за заявленный салат по-монастырски.
  Огурцы, истекая слезами на такой гильотине, вышли из-под неё, выдав какую-то неведомую Эвклиду геометрию, но под ломтем картошки решётка выпала из своего пластмассового гнезда и прутья тотчас рассыпались по полу.
  Случалось ли вам купить что-то дельное: тёрки, резки, какие-нибудь надежные измельчители или специальные ножи, которые действительно облегчали вам работу на кухне?
  Честно признаюсь, что ни за что не расстанусь со своей фирменной мясорубкой с тремя насадками, умеющей менять своё обличье на овощерезку: давно и с удовольствием пользуюсь ей.
  Но как быть с мечтой об идеальных "соломках" и "кубиках", вырастающих горкой у милых обманщиц на экране?

Кружок по интересам

  Когда я итожу то, что прожил, вспоминаю одно и то же: эстрада всегда была большим клубом по интересам - точно таким же, как кружок макрамэ, качковый подвал или гей-клуб. В эстрадные зрители совсем незачем рекрутировать людей с классической ориентацией.
  Надежда услышать Бродского в исполнении Петросяна всегда остаётся зыбкой. Но и посыпать дустом всех, кому нравится Кадышева, это, на мой взгляд, обыкновенный фашизм.
  Помню, как я был совершенно убит горем, когда столбовая дворянка Александра Эрнестовна Бауман, которую на старости ее лет опекал мой приятель-врач, поведала мне о своем равнодушии к театру Райкина и добила меня мрачным признанием, что никогда не находила ничего смешного в его миниатюрах.
  Сам же мой приятель, человек весьма образованный и глубокий знаток классической музыки вполне мог высидеть эстрадный концерт и нередко помогал мне с репризами, когда я "пробовал" на нем сырые тексты. Монолог "Пауза в мажоре", не в обиду сатирику Мишину, отчасти дополнен этим любителем-музыковедом, и его шутки даже несколько "переигрывали" исходный текст.
  Феномен эстрады - это точно не телевизионный феномен. Именно он рождает вечное недоумение "над чем они смеются?", поскольку сам смех адресован именно некоему сообществу людей, принявшему условности коллективного смеха, в отличие от искусства, адрес которого всегда персональный слушатель.
  Вопрос даже не в качестве материала, который разнится для эстрады и стихотворного вечера, а именно в том, что и стихотворный вечер, и эстрадный концерт - это закрытые тусовки людей, вероятность встречи которых определена только общей нуждой ходить в магазин или пользоваться метрополитеном.
  Сравнительная численность таких собраний, конечно, тоже неравноценна. Но зато сколько вальяжности придает любому меньшинству сознание своей исключительности.
  Самым разумным было бы, как в известной шутке, просто не устраивать парад гордости в день десантника. И не навязывать как картошку Бродского там, где зачитываются Донцовой.

Пути господни

  «Когда я позвонила ей сказать, что мы уезжаем, ее это мало тронуло.
  — А моя новость — вот какая, произнесла она медленно. — Я сейчас презираю всех мужчин — эту потную свору — и боготворю мою возлюбленную. Она неземное существо. Спроси, кто это.
  Я спросила.
  — Галина Уланова. Любовь с первого взгляда. У обеих!
  Поверить в это было невозможно, не поверить — тоже нельзя: Таня не была вруньей. И она рассказала мне, что никто не мог добиться интервью с Улановой, а она прямо вошла в ложу, где та сидела, слушая концерт. Проговорили весь антракт, а для фотографий Уланова пригласила ее к себе на следующий вечер, но сказала, что обеда не будет, так как она, к сожалению, не умеет готовить. На следующий вечер Таня пришла в высотный дом на Котельнической набережной с сумками — там был обед: и первое, и второе, и даже, как в детстве, клюквенный кисель. Все началось не с поцелуев, а с семейного уюта.
Это был первый Танин вечер в квартире, где она провела последующие двадцать лет, до дня своей смерти.

  Но Уланова? «Когда я вижу ее на сцене, я весь в слезах, — говорил Пастернак. — Так всегда случается, когда я оказываюсь рядом с истинно великим»... Как духовная изысканность Улановой — она казалась неземным существом — моглa сблизиться и соединиться с Таниной примитивностью, вульгарностью? Уланова, которая любила тишину и одиночество, поселила у себя не только Таню, но и ее маму.
  Несколько раз Таня передавала мне приветы через мою сестру в Москве, просила сказать, что она счастлива, что ушла из газеты, что она всегда вместе с Галиной — и в России, и за границей.
  Мне рассказывали, что она владела Улановой целиком: разогнала всех ее друзей, огорчалась, когда та представляла ее как своего секретаря, а за границей иногда — как свою дочку.
Молодая, по сравнению с Улановой, Таня умерла первой. Уланова собственноручно омывала ее тело и одевала для гроба, а после ее похорон пробыла почти год в нервно-психической клинике.
  Три года спустя она сама умерла».
  (Инга Каретникова. «Портреты разного размера»)

Метки:

Ловушка

  Я вовремя встал в фарватере моей реки забвения, чтобы успеть собрать все, что она не унесла еще в своих мутных водах: имена тех, кого я любил, имена тех, кем хотел быть любимым, подробности той жизни, которую уже почти затопило непослушной рекой.
  Сперва надо было бы отречься от всех интервью, на которых остались брызги от моей речки Леты: создавая миф о самом себе, я многое бесстыдно переврал, не полагаясь на память, которая иногда предлагала мне совсем не то, чем я хотел бы гордиться.
  Мне нужно оживить воспоминания о своих родителях, потому что это единственные воспоминания, которые меня согревают и за ничтожную скудность которых мне по-настоящему стыдно.
  Как наваждение, вспоминается мне случай в юрмалском доме, когда после генеральной уборки мы с моей теткой Ильиничной передвигали диван на вымытый пол, и в угол между стеной и диваном, как в западню, попалась с тряпкою моя мама. Мы громко хохотали втроем, когда после нескольких попыток выйти из ловушки она оказалась совсем припертой к стене: Марья Ильинична открывала ей проход со своей стороны, в то время как мама устремлялась к моей. Я подавал диван назад, а мама уже видела выход со стороны Маши. Кажется, трижды мама бросалась то в одну сторону, то в другую, пока не оказалась пойманной в самом углу. Я знаю, почему образ заметавшейся матери так дорог мне: я узнаю себя в ней, и отражаюсь в ней со всеми своими метаниями. Может быть, мое подсознание не работает так глубоко, как мысль, которую я теперь сформулировал. Но для чего-то каждый раз всплывает эта одна из немногочисленных сцен, в которых я отчетливо помню маму. Чтобы продемонстрировать в ней все, чем мы похожи друг на друга – немножко глупостью, немножко растерянностью перед каждой новой задачей, несомненно – юмором, а главное – вечной загнанностью в угол между диваном и стеной? В угол, в который нас всегда ставили и глупость, и растерянность и, несомненно, юмор, которого часто хватало только на то, чтобы смириться с очередною ловушкой".
  25 сентября 2007 г.

Метки:

Из дневника


"Я потерял ключи от квартиры. Боже, какая несусветная глупость. Вчера, когда вернулся от Петросяна, дверь открывал я сам – Марка дома не было, я еще перепутал цифры нового кода, позвонив в охрану, и дама на пульте заподозрила что-то неладное. Я сказал «Подождите!». Ринулся к спортивной сумке, где лежала смятая бумажка с записанным кодом. Куда я потом положил ключи? В черной джинсовой куртке их нет. В самих джинсах – тоже. Вот – сумка, где лежат тексты и концертная обувь. Здесь в переднем кармане валяется непочатая жевательная резинка – ключей нет. На лестничной клетке курила Верочка, когда я вышел из лифта.
Может быть, стоит ей позвонить и узнать – но что? – не оставил ли я ключи снаружи? Ну, нет же, нет! Верочка, увидев это, тут же позвонила бы в дверь. Мои соседи теперь внимательны ко мне и друг к другу.
   После того, как год назад Марк заметил, что дверь в квартиру Игоря и Верочки приотворена, он забил тревогу. Их тогда на самом деле обокрали. Вернее, поскольку Игорь работает на Петровке, в квартире, по всей видимости, искали документы или какой-то важный предмет. Все было перевернуто вверх дном. Три семьи из четырех заменили двери, Антонина Васильевна ограничилась тем, что врезала дополнительный замок.
  Позавчера еще обокрали Чеханкова: позвонили из Мосэнерго, предупредили о том, что придут. А затем, когда Федя открыл дверь, приставили к горлу нож и потребовали показать, где деньги. Вчера Валя Шейн почему-то со смешком рассказал мне об этом за кулисами. А Толик сказал, что о краже уже сообщили в газетах: Федя расстался с 8 тысячами долларов. Это при Фединой скаредности, в те дни, когда он собирался отпраздновать свой юбилей, и, вероятно, что-то отложил на празднование.
  Марк тоже вчера выходил к щитку, чтобы проверить пробки, и честно говоря, благодаря его вылазке, свет опять появился. В маленьких знаках бытового неблагополучия всегда скрыты грозные намеки – недаром мама так боялась разбитых зеркал и всегда находила подтверждения своим суеверным страхам. В год, когда треснуло наше трюмо, не стало ее старшей сестры Ноймы, матери Элечки из Магнитогорска. Ната страшно боялась клопов – и в год, когда они полчищами осадили старую тахту, Наты тоже не стало.
  В спортивной сумке ключей нет. Обычно я автоматически перекладываю их туда, вместе с сотовым телефоном.
  Мама всегда жила предчувствием будущего, в той же степени, в какой я живу переживанием прошлого. Летом мы сдавали пол-этажа дачникам – стремительно старевшие родители хотели увидеть меня с братом крепко стоящими на ногах. А в год Элькиного поступления в консерваторию сдали и нашу с ним комнату, поселив там трех мужчин-одиночек. Сначала я появлялся там перед самым сном – очень стесняясь, а потом даже с затаенным восторгом, и блаженно засыпал после их таинственных пересудов. В ночном воздухе витал пряный дух холостяцкого бесстыдства, и я отчетливо запомнил, как один из парней, кудрявый блондин с исполинской фигурой, однажды, томно потягиваясь под одеялом, зевая, произнес:
  - Всю ночь мне будут сниться мои бляди.
  Два компьютера работают бесперебойно: один у меня в голове, с огромным резервом памяти. Другой, на столе, послушно переваривает эти бредни.
  Я помню ключи от дома в Юрмале, вернее, старый раритетный ключ от нижнего замка – черный, с головкой похожей на вензель. В доме всегда кто-то был, и мне не приходилось носить с собой эту громадную отмычку.
  Папа, перед тем, как стал жить в больнице больше, чем дома, готовил мне яичницу с помидорами и непревзойденно пек картофельные оладьи с хрустящей корочкой. И я помню, что свет в кухне был желтый, каким бывает свет от фонаря на улице, и в этой болезненной желтизне, над паром, идущим от плиты – лицо, которое я не успел зацеловать, и, к несчастью, – сохранить в памяти со всеми морщинками.
  Ключи оказались там, куда я ни разу не клал их раньше – в боковом шкафу, под коробкой сигнализации".
  23 сентября 2001 г.

Метки:

Пейзаж после битвы

  Главное, что все живы. Кроме тех, что померли. Если бы я продолжал пользоваться рукописной записной книжкой, пейзаж моей жизни выглядел бы куда печальнее: на всякую букву выбывших было бы куда больше, чем приобретённых. Кстати говоря, вы не помните, были ли в тех книжках закладки на й краткое, твёрдый и мягкий знак?
  Толку от живых теперь иногда не больше - Господи, прости засранца! - я ничего не могу поделать с подозрением, что кто-то из нас незаметно сошёл с ума.
  В юные годы мы обошлись без привычки крепить свои дружбы клятвами на Ленинских горах. Но, если бы тогда, доверяя дружбам, не скреплённым клятвами, нам пришлось услышать, что поводом к грядущей вражде станут комментарии к чужим фотографиям или какие-то лайки, мы бы синхронно повертели пальцами - каждый у своего виска.
  Я и не заметил, когда случилась эта битва, после которой нарушился знакомый пейзаж. В каких госпиталях теперь лежат мои авторы, в каких перевязочных стонут режиссеры или редакторы, чьи номера телефонов я недавно ещё помнил наизусть? Где они все - вот Анжелы без фамилий, Наташи, Сережи, где эти программы, на которые они зазывали, всегда зная заранее, что я и на этот раз откажу?
  Сколько стоит такси - от Преображенки до начала Сиреневого?
  Я не был там двести лет.
  Ровно столько, за сколько всё это переменилось.
  Я понимаю, что придётся осваиваться, пока моё белковое тело будет имитировать жизнь, следуя формулировке Фридриха Энгельса. Я допускаю, что мне снова понравятся виды за окном, а новые знакомые, с которыми мне будет договориться легче, чем со старыми, возможно, когда-нибудь станут друзьями. Я верю, что записная книжка может линять так, как линяет мой любимый Роня, теряя свою старую шерсть.
  Но глаз, глаз должен привыкнуть. Мне нужно время.
  Чтобы освоить новый пейзаж.

Метки:

Альбомчик

  Как-то надо будет всё-таки создать здесь альбомчик: сфотографироваться в сандалиях на белых носках, с томиком Асадова. Затем поискать на пыльной полке карточку, где я в обнимку с Ваганычем и Региной. Потом бережно отсканировать поздравительные письма от Мединского и из Белого дома.
  И заключить коллекцию фотографией "Привет из Крыма!" на фоне Медведь-горы.

  Как, интересно, сложатся опилки вокруг такого магнита? В форме сердечка или топора?