?

Log in

No account? Create an account
Сегодня день памяти мамы

  "Там, где мы встретимся с мамой, будет зима. Я сегодня видел её среди бесконечной снежной равнины. Она всегда молода, всегда весела, когда встречает меня в моих спокойных снах, - всегда намного выше меня, разрешая мне оставаться маленьким, и оставляя за собой право быть чуточку строгой. Мы смеялись и кидались снежками, которых я не мог разглядеть, словно лепил их из воздуха, и они пропадали на белоснежной маминой шубке или лопались мыльными пузырями еще во время полёта. Я был счастлив оттого, что они не причиняют маме вреда, а чаще не долетают до неё. Мне хотелось, чтобы этот волшебный сон ни за что не оборвался с моим пробуждением. Что-то подсказывало мне, как я могу все испортить, и как опять все решит моя режиссерская прихоть. Я догадывался, что сам выставляю каждый кадр своего сновидения и, как всегда, приведу всю картину к плаксивому финалу, и искушаемый каким-то вредным соблазном, заставлю горевать и себя, и маму – непременно простужусь, наглотавшись снега, или потеряю маму из виду, потому что сам одел ее так, что заячья шубка совершенно сливалась с фоном. Я понял, что уже сочинил развязку своей ослепительной пантомимы, когда переместил действие в тусклый коридор, в котором мама начала раздевать меня, пылающего радостным восторгом, а потом прижалась холодной щекой к моему потному лбу и со слезами на глазах сказала:
  - Ну вот, поздравляю. Воспаление лёгких".
  29 мая 2003 года

Метки:

Сукины дети

  Знакомый журналист прислал мне вчера большое интервью с нашей общей знакомой. То есть, знакомой настолько, что, кажется, ровно такое же интервью за неё при надобности мог бы дать и я.
  Впрочем, не сомневаюсь, что, окажись на моём месте она, в поисках ответов ей тоже не пришлось бы шарить по карманам.
  Жизнь когда-то развела меня с ней и недавно зачем-то свела снова: последнее решение выбрал я - мне показалось, что, приготавливаясь к инобытию, неплохо было бы снять с шеи ожерелье из былых раздоров.
  Вчера ночью я промотал все четыре части занятного разговора и убедился, что нет на свете лукавее профессии, чем наша, что лучшие роли для себя написали мы сами! Мы сами и сыграли их - в наших лучших и порою блестящих беседах с журналистами.
  Только там мы по-настоящему трогательны, только там мы бываем победительны и правы. Только в них мы противостоим всему миру - подлому и бездушному, а главное, такому же бесталанному, как наши коллеги и те, кто когда-то имел наглость без восторга отозваться о нас.
  Интервью - это единственный жанр, в котором у нас нет соперников: разве можно так заслушаться какого-нибудь комбайнёра, который ещё не научился врать?
  Я вдруг поймал себя на том, что в которой раз слышу совершенно незнакомую версию знакомой чуть ли ни по минутам жизни - жизни, в которой не было ни собственной слабости, ни вранья... Ни измен, ни предательства и даже коварства.
  Светлый, иногда беспомощный взгляд... Непрошеная слезинка. Совершенно обезоруживающая улыбка. Сукины дети! О, какие же мы сукины дети!
  Я, кажется, объявлю мораторий на собственные интервью. Мне надо сделать ревизию.
  Я должен срочно проверить, смогу ли я ещё пару лет держать этот непорочный взгляд...

Медицинский случай

  Вы только сразу-то не накидывайтесь на меня... Я сейчас немножко это... гармонию алгеброй...
   просто пришло в голову, что эти суициды, все исступления и поэтов наших великих, и фатальные уходы знаменитых пьяниц, и даже громкие разводы наших звёзд - это всё как бы медицина, что это всё частные случаи обычной врачебной практики: у этого синдром напряженной шеи, у этого что-то типа вегетативного расстройства, другому бы таблеточку феназапема на ночь, и, глядишь, собрания сочинения были бы потолще, и фильмография подлинней.
  Ведь были же и здоровые гении!
  Почему как-то общим местом стало за каждым небожителем видеть истерзанного нездоровьем страдальца?
  И не надо мне тут, как говорил Горбачев... то есть, я понимаю, как физический недуг обостряет чувствительность, и как природная ущербность слуха добавляет, скажем, зоркости... Но я не об этом. А о том, что быть здоровым здорово и таланту. Что пьянство, чуть ли не вмененное любому стоящему художнику, это вообще не очень хорошо.
  Только оставьте в покое тени Ван Гога или Хармса. Или тех, кто имел генетические проблемы... Не тревожьте прах Тулуз-Лотрека или живое тело Хокинга.
  Я про другое.
  Мог ли бы решить проблему Маяковского или Есенина годный врач?
  Быть или не быть - вот в чем мой вопрос.
  Разве долгое бытие чем-то хуже небытия, хотя бы и бесконечного?

Метки:

Таксист рассказал

Таксист сейчас рассказал. Вчера отвёз пассажира на штраф-стоянку - место, куда эвакуируют машины нерадивых водителей.
- Там, - говорит, - одни женщины. Мой пассажир там единственный мужик был... а, нет, ещё два мужика, которые своим бабам помогали...

Это, наверное, сексистский пост, да?
Пассажир его, кстати, сириец был.
Это ещё расистский пост, да.

Метки:

Круче, чем звание



  Вот у меня званий нету никаких. Это потому что я для этого не старался. Много раз уже объяснял, что мне не раз предлагали собирать документы, и впервые это случилось аж в 1988 году. Нас двоих тогда Театр эстрады хотел представить: меня и ещё одну артистку, которую я из Москонцерта утащил. Артистка давно народная, а я как тогда, так и теперь считаю, что документы артисту собирать незачем. Звание должно свалиться на него, как награда. И он ничего не должен об этом знать. К слову сказать, уже и ученик у меня есть - народный. А я пока обойдусь тем, что многие меня помнят и любят.
  Но сегодня на меня свалилось! Нет, не звание, бог с ним! Награда! Почти как бюст на родине дважды Героя.
  Борис Жутовский прислал мне полработы, после которой можно смело помирать. Меня никогда не рисовали великие. На меня писали только шаржи и делали пародии.
  А полрисунка от Жутовского - это десять самых почетных званий. Это двадцать бюстов на Родине. Это самая щедрая награда, которая у меня теперь есть.
Мастер разрешил поделиться с условием, что половина работы - это лишь повод порадоваться, что она начата.
  А обмывать будем потом, когда карандаш заполнит на листе еще столько же места.
  Я-то, конечно, не дотерплю: как пить дать напьюсь. А вы потерпите: Борис Иосич обещал, что я доживу до окончания работы.

The Lesser Dutchmen



  Сегодня с английским тьютором разговаривали о живописи, повторяли термины, говорили о любимых художниках. Поскольку мы занимаемся, в том числе, по одному хорошему пособию, то решили ответить на вопросы, следовавшие за основным текстом.
  "Ваш любимый художник?", "Ваша любимая картина?"
  Я взвился. Объяснил, что с юных лет цепенею от подобных вопросов. Мои вкусы так часто менялись - от того, что я взрослел, от того, что много читал и смотрел. От того, что много путешествовал. Много думал. И едва научился различить хотя бы настоящее от подделки. Но я могу рассмеяться от незатейливой шутки. Могу влюбиться в картину по внушению тех, кому доверяю и потом так же искренне разлюбить.
  Заговорили о малых голландцах - их я люблю неизменно, не меньше, чем художника Бориса Жутовского, которого люблю по переписке так, как будто мы с ним лет сто знакомы.
  Оказалось, что я не знаю, как будет "малые голландцы" по-английски. Тьютор обогатил меня еще одним термином - The Lesser Dutchmen. Их очень много, и я люблю их всех по очереди.
  Однажды, читая воспоминания Райкина, я был поражен, как он был привержен живописи, как тонко и чувственно рассуждал о ней. Одному совпадению я был особенно рад: я так же как он очень люблю Филонова. Но, конечно, не сумею так же, как Аркадий Исаакович, подробно объяснить почему.
  Но а вы-то? Грех спрашивать, какая у вас любимая картина. Но несколько любимых художников всё же назовите. Спасибо! А еще бОльшее спасибо, если не лень будет вставить иллюстрацию к тексту.
  Будет о чем поговорить и друг с другом, и с моим английским тьютором.
  Кстати говоря, обсуждение на одном форуме ниже поколебало мою уверенность, что "малых голландцев" называют по-анлийски именно так, как мы решили с преподавателем.

Что посоветуете?

  В канун Нового года скачал много книг: две книжки Хокинга (ещё не разобрался, но,по-моему, переизданные уже не раз книги под новыми названиями), книгу Чарльза Маккея «Наиболее распространённые заблуждения и безумства толпы», старую детскую книжку Евгения Мара «О простом железе», мемуары Н. Н. Покровского «Последний в Мариинском дворце».
  В почте ещё не запылились несколько пьес для антрепризы (к которой совсем не лежит душа, но рассудок подсказывает, что неплохо бы разжиться ещё хоть одним драматическим спектаклем), много текстов от самодеятельных эстрадных авторов (чтобы не расстраиваться, ещё в декабре решил отложить это чтение на новый год).
  В январе меня ждёт трудная запись ещё одной аудиокниги Гальего.
  После долгих праздников, видимо, начну латать страшенную дыру в своём знакомстве с современным кино: не знаю, как вышло, что некогда помешанный на «люмьеровском поезде», я покинул свой вагон, а теперь не знаю, с какой станции мне надо начать догонять ушедший поезд.
  А вы? Что вы отложили почитать или посмотреть?
  Найдите минутку, чтобы поделиться...

С Новым годом!

  Одна моя знакомая в любую трудную минуту срывалась на Донское кладбище. Там, в колумбарии, покоился прах её матери, в которую она верила так, как люди веруют в Бога. Она была убеждена, что её земной судьбой каким-то образом распоряжается мама. Взрослая женщина, насмешливая в отношении суеверий и веры, воспитанная в духе советского отрицания шхины — божественного присутствия на Земле, никогда не жалела времени, преодолевая путь длиной от Сиреневого бульвара до улицы Орджоникидзе, чтобы помолиться и попросить о чем-то у своего Бога — давно преставившейся матери.
  Она приписывала ей разрешение всех своих проблем и никогда не сомневалась в том, что только матери обязана любым случившимся чудом — счастливым избавлением от рака или внушением спокойствия её беспокойному мужу.
  Мы выстраиваемся в очередь за чудом с того самого дня, когда нам ещё не нужно ничего больше, чем 500 эскимо в волшебном мешке Деда Мороза. Эта очередь выгибается и никогда не кончается — к поясу Богородицы ли, ко входу к Музею на Волхонке или в Большой: мы никогда не перестанем надеяться на чудо.
  Но как мне быть? — моим Дедом Морозом всегда была мама. Она работала воспитательницей в детском саду, и я давно знаю секрет новогоднего чуда: за пакляными усами и бородой спрятана мамина улыбка.
  — Это моя мама! — сказал я однажды на новогоднем утреннике, дёрнув её за халат, и был повержен чужим, незнакомым голосом: «Мальчик, ты кто?»
  Говорят, что я плакал ещё и дома, и в давней моей истерике виновато было смешение чувств: мне не удалось разоблачить мамино чудо. Оно — случилось: мама превратилась в Деда Мороза и перестала быть... мамой.
  Закончился ещё один год нашей с вами жизни, впереди цветистые тосты и пожелания, безумный марафон веселья и праздности...
  Я обещал сказать вам несколько слов перед тем как упадёт занавес за откланявшимся годом.
  Пусть в вашей жизни будет много чудес: от звенящих голосов ваших первенцев, до свадеб, новоселий и волшебных исцелений от хворей.

  Но помните: над чудом надо иногда поработать самим — не полениться взять клея и пакли...

Метки: