Со щетиной

С Новым годом!



Здорового и успешного года, мои дорогие друзья и читатели!
Удачи в делах, любви и семейного благополучия!
Будьте счастливы!
Благодарю Вас за улыбки, цветы, добрые слова, аплодисменты и лайки!
Обнимаю Всех крепко-крепко!
Ваш Котельник.
Со щетиной

С Праздником!

Своих друзей и подписчиков, отмечающих Рождество, поздравляю с праздником!
Это первое в грядущей цепочке новогодних поздравлений.
Будьте здоровы - это главное! Желаю благополучия вам и вашим близким!
Со щетиной

Календарь тут ни при чём

  Друзья мои, все стенания «когда же закончится этот год!» - бессмысленны. Они у стали общим местом во вполне искренних откликах на лавину смертей, которые обрушил на нас уходящий год.
  Только что я прочитал подзамочный пост своего давнего знакомого - ученого, вслед за которым я готов повторить: у нового вируса нет календаря.
  Давайте не будем проклинать обычный оборот нашей планеты вокруг греющего его светила.
   Давайте лучше станем добрее и внимательнее друг к другу - вне дат, вне установленных праздников, вне календарной смены времён года.
  Что-то заключено в этом вселенском вызове, возможно, какое-то послание нам: беречь живых, успеть сказать им что-то важное до того, как Провидение заставит нас корпеть над новым некрологом...
  В соцсетях, допустим, можно попытаться понизить градус ненависти...

  Ну, например, к совершенно невинному календарю...
С маской 2

Коза или Кто такая Сильвия

  Виктюк ставил пьесы Олби три раза: «Не боюсь Вирджинии Вулф», "Лолиту" – по роману Набокова. Спустя годы, Роман взялся за «Козу». Права на пьесу, в которой трагикомическим образом сошлись любовь семейного мужчины к козе по имени Сильвия, ревность жены и отношения с собственным сыном, который ко всему оказывается геем, сначала приобрела для «Современника» Галина Волчек. После неудачной попытки уговорить Квашу сыграть главного героя в её версии Галина Борисовна сдалась.
    - Я не знаю, как любить козу, - сказал Игорь Владимирович.
  - Я знаю, как любить людей, - отвечала Волчек.
  Переговоры с агентством Олби, который уже продал права на постановку "Современнику", начались заново. Я помню, как находясь на гастролях в Штатах, руководил отправкой из Москвы своих видео и прочих материалов для получения согласия драматурга на постановку пьесы уже в Театр Романа Виктюка. Премьера самого скандального спектакля Э. Олби, а значит, и Виктюка, состоялась в Московском Доме музыки в 2005 году. Спектакль шел при трудной реакции публики: зал иногда пустел наполовину, иногда восторженные поклонники устраивали нам овации прямо перед сценой, но силы и желания играть его дальше иссякли почти одновременно у всех. Думаю, что это была из моих лучших театральных работ, и очень заметная роль моей постоянной партнерши у Виктюка - Екатерины Карпушиной. Но спектакль, видимо, опередил время или обогнал зрителя. Трудный сюжет был точно не рассчитан на большой зал. Однако мы с удовольствием репетировали его и, затаиваясь всякий раз, все же регулярно играли. Нас хватило едва ли на два года. «Козу» как-то незаметно перестали включать в репертуарный план. Никто особенно не настаивал на её возвращении.

  Уверен, что при нынешнем раскладе в стране мы не сыграли бы даже и премьеру.
Слухи

Мне это было не нужно...

  Вот это выражение: "для чего-то это было нужно в вашей жизни". Понимаете, в чем дело: в моей жизни меньше всего нужно это выражение.
  Не было бы того, было бы это. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне много чего было не нужно в этой жизни. Делать вид, что дальнейший ход вещей был предопределен когда-то смятым мной по неосторожности крылом бабочки, годится только для писателей-фантастов.
  У них красиво получается выкрутить так, что все буквы из-за этого крыла пошли враскосяк у тех, кто в жизни не тронул пальцем мухи.
  Мне были нужны в жизни мои папа и мама, мои привязанности, мои любови и одно горькое расставание. Мне были нужны в жизни мои друзья и немножко мозгов, которых мне всегда не хватало - именно для того, чтобы понять, что мне совсем были не нужны предательства и болезни близких. Что миру не нужен был Холокост и землетрясения. Что моей стране не нужен был Гулаг и новочеркасский расстрел. Меня никаким боком не воспитали грабли, которых я всегда не замечаю в траве.
  Пусть себе лежат! Я наступлю на них снова и снова. Потому что главный урок моей жизни состоит в том, что вообще-то все уроки забываются ровно в тот момент, когда звучит звонок на перемену.
Задумался

Самоубийцы

  Все равно не успеваешь зажмуриться. Да даже если бы я закрыл глаза, я бы не сумел отделаться от этого хруста в ушах. Я возвращался из школы в Яундубулты, вышагивая с портфелем по узенькой, вытоптанной в снегу колее, когда перед мной вырос человек без шапки, в незастёгнутом пальто. Он зачем-то уступил мне дорогу, а затем рванул вдогонку проходящей электричке: то есть, сначала быстро зашагал, потом побежал, а потом ринулся головой под колеса. Я видел все это – до того момента, когда, отвернувшись, услышал страшный треск сдавленных костей и затем скрежет резко тормозящего поезда.
  Самоубийца.
  Что за горе стояло за его решением уйти из жизни на виду у мальчишки, посреди белого дня? Какая мука предшествовала этому страшному бегу от жизни в никуда – в черную дыру небытия, через готовность испытать возможный ужас самой последней в жизни боли?
  Когда мы купили дом в Майори, квартирант, доставшийся нам на время вместе с домом, красивый, темноволосый латыш, тоже бросился под поезд у переезда на улице Турайдас. Мне было всего 10 лет, и я помню только, что к нам приходила милиция и записывала сведения о нем. К сожалению, за этим тихим человеком, кроме фамилии Димант, не было вообще никакой известной нам биографии, по-русски говорил плохо и появлялся только в общем коридоре утром и вечером, уходя и возвращаясь с работы, и еще оставляя после себя крепкий запах одеколона после походов в туалетную комнату.
  Как бы я сейчас хотел узнать, почему он решил уйти? Почему он всегда был один? И почему своим убийцей тоже выбрал поезд.
  Господи, я опять закрываю глаза, но даже при закрытых веках вижу это неописуемое сальто, которая сделала уже, по-видимому, мертвая старушка, которой поезд неистово сигналил, приближаясь к другому переезду, у рынка на улице Пилсоню, где в тот час не было никого, да и я, хоть и кричал ей издалека, обхватив руками голову, не смог бы перекричать истошный рёв тепловоза.
  Режиссер Горбань, с которым мы сделали несколько спектаклей, погиб таким же страшным образом, оставив дома слуховой аппарат и тоже не услышавший протяжного гудка приближающейся электрички.
  Я не Лев Толстой, я не сумею описать эти железнодорожные трагедии так, как однажды и на века получилось у него.
Но на мое представление о ценности жизни, о её хрупкости повлияли не кино, не литература, не самоубийство Анны Аркадьевны, в вот эти реальные, страшные исчезновения людей, жизни которых так же, как и её, нелепо закончились под колесами всегда неумолимого поезда.
Мент

Разверзлась бездна звёзд полна

  Вот и разверзлась бездна: остались ли у нас ещё женщины, ни разу не изнасилованные мужчинами? Что ни день вываливаются скелеты из шкафов прежде молчавших прелестниц.
Всякая новость теперь - о неукротимой похоти сильной половины. Всё смешалось в доме Еблонских: какая-то плотская вакханалия накрыла страну, в которой еще недавно не было секса...
  Бодибилдеры, пожилые историки, оппозиционэры, кто ещё? Я не успеваю за сводками с этой линии фронта.

  Главное, чтобы не заставили безгрешных мужчин падать на колени за былые провинности своих собратьев...
Светлая полоса

Евгений Харитонов

  До знакомства с Харитоновым я видел его только однажды. Мы ехали в метро с приятелем, он вдруг толкнул меня рукой и показал на человека в косоворотке или русской рубашке, стоявшего в глубине вагона.
 Женя не был похож ни на кого из тех, кто уже составлял мой новый московский круг. Он заставлял меня изумляться при каждой встрече. Когда на экранах должен был появиться «Семейный портрет в интерьере», Виктюк восторженно вскидывал ручки, а Женя говорил, что в любой строчке Исаковского вкуса и простоты гораздо больше, чем во всех фильмах Висконти. Я не мог сообразить, где начинается и кончается эпатаж. В Пушкинском проходила выставка из «Метрополитен-музея», у меня было два билета и я предложил Жене пойти на неё, он с радостью согласился.   У входа мы разбрелись, условившись встретиться после осмотра. Когда я спустился вниз то, к удивлению, застал Женю на том же месте, где мы и расстались. Он даже не поднялся наверх, потому что еще у входа заприметил мальчика с каким-то невозможным лицом и стал за ним наблюдать. Когда я сказал, что мальчика можно встретить где угодно, а таких картин нигде больше не увидишь, он махнул рукой и презрительно выдохнул: «Это всё – культура!» Подобные максимы мне тогда очень нравились.
  Конечно, Харитонов был во всех смыслах человек культурный и интеллигентный и, как сказали бы в XIX веке, «один из самых блестяще образованных умов». Но его отличало неприятие любых неестественных, искусственных проявлений творчества, которые не в состоянии принять формы самой жизни. Женя был абсолютно аполитичен. Мимо него прошли все тогдашние протестные движения, хотя очевидно, что он был воспитан и замешан на «русской идее».
  Однажды мы решили пойти с ним в Сокольники. Я никогда не чувствовал необходимости появиться в толпе; там гуляли люди, работали аттракционы, кажется, играл духовой оркестр. Мы свернули с главной дорожки на аллею и добрели до рюмочной, где продавалась какая-то воплощённая тошнота, взяли бутылку портвейна и закуску. Я видел, с каким сладострастием протирались им эти алюминиевые вилки, понимая, что его желание возиться с этой грязной жирной посудой не было показным…
  Он был хлебосольным и щедрым, но ему нечем было делиться. Как-то я застал его дома в тот момент, когда он закусывал борщевой приправой: он макал влажный палец в суп-письмо, и ему этого хватало. Плохо представляю, на что он существовал, так как к тому времени он ушёл со всех работ и не хотел идти ни на какую службу.
  Харитонов – несомненно трагическая фигура. При жизни он не приобрёл ни популярности, ни благополучия. Его жизнь – это соло на одной струне. Безусловно, он занимался созданием собственного образа, ведь существование любого хоть сколько-нибудь одарённого человека – это создание самого себя. Искусство было для него продолжением жизни и наоборот. Его предельной мечтой было сидеть в обществе Беллы Ахмадулиной и просто смотреть на неё, ничего не требуя взамен – ни стихов, ни покровительства, ни внимания к себе. Ему нужно было, чтобы рядом был красивый и романтический человек, нужна была икона.
  Творчество Харитонова привело меня в полное замешательство. Непривычным казался язык, в котором отсутствовали знаки препинания, был мат и сленг, придававшие ощущение некой подпольности, живая и новая для меня интонация. Сейчас у меня есть ощущение, что Жениными рассказами сильно попользовались другие писатели. Когда в России появились книги Эдуарда Лимонова, я был уверен, что «Эдичка» немало зарядился от него. Женина эстетика кажется более духовной, глубинной, человечной, в ней нет ничего от заказной литературы, она рассчитана на того читателя, который её найдёт. Харитонов поздно пришёл к читателю, которого он так и не узнал.
  Он был совершенно незащищён.
  Сейчас можно говорить о Харитонове как об очень мужественном человеке. Он открыл в советской литературе пласт, который не мог стать советским. Конечно, его жизнь не была цепью подвигов, но у него была очень сильная художническая воля, заставлявшая писать так, как требовал его талант, он просто повиновался своей природе и не мог жить по-другому.

  Его судьба, его жизнь утвердили меня в решимости отважиться на собственный голос. Я многим, очень многим обязан ему.