Котельник (koteljnik) wrote,
Котельник
koteljnik

Categories:

Евгений Харитонов

  До знакомства с Харитоновым я видел его только однажды. Мы ехали в метро с приятелем, он вдруг толкнул меня рукой и показал на человека в косоворотке или русской рубашке, стоявшего в глубине вагона.
 Женя не был похож ни на кого из тех, кто уже составлял мой новый московский круг. Он заставлял меня изумляться при каждой встрече. Когда на экранах должен был появиться «Семейный портрет в интерьере», Виктюк восторженно вскидывал ручки, а Женя говорил, что в любой строчке Исаковского вкуса и простоты гораздо больше, чем во всех фильмах Висконти. Я не мог сообразить, где начинается и кончается эпатаж. В Пушкинском проходила выставка из «Метрополитен-музея», у меня было два билета и я предложил Жене пойти на неё, он с радостью согласился.   У входа мы разбрелись, условившись встретиться после осмотра. Когда я спустился вниз то, к удивлению, застал Женю на том же месте, где мы и расстались. Он даже не поднялся наверх, потому что еще у входа заприметил мальчика с каким-то невозможным лицом и стал за ним наблюдать. Когда я сказал, что мальчика можно встретить где угодно, а таких картин нигде больше не увидишь, он махнул рукой и презрительно выдохнул: «Это всё – культура!» Подобные максимы мне тогда очень нравились.
  Конечно, Харитонов был во всех смыслах человек культурный и интеллигентный и, как сказали бы в XIX веке, «один из самых блестяще образованных умов». Но его отличало неприятие любых неестественных, искусственных проявлений творчества, которые не в состоянии принять формы самой жизни. Женя был абсолютно аполитичен. Мимо него прошли все тогдашние протестные движения, хотя очевидно, что он был воспитан и замешан на «русской идее».
  Однажды мы решили пойти с ним в Сокольники. Я никогда не чувствовал необходимости появиться в толпе; там гуляли люди, работали аттракционы, кажется, играл духовой оркестр. Мы свернули с главной дорожки на аллею и добрели до рюмочной, где продавалась какая-то воплощённая тошнота, взяли бутылку портвейна и закуску. Я видел, с каким сладострастием протирались им эти алюминиевые вилки, понимая, что его желание возиться с этой грязной жирной посудой не было показным…
  Он был хлебосольным и щедрым, но ему нечем было делиться. Как-то я застал его дома в тот момент, когда он закусывал борщевой приправой: он макал влажный палец в суп-письмо, и ему этого хватало. Плохо представляю, на что он существовал, так как к тому времени он ушёл со всех работ и не хотел идти ни на какую службу.
  Харитонов – несомненно трагическая фигура. При жизни он не приобрёл ни популярности, ни благополучия. Его жизнь – это соло на одной струне. Безусловно, он занимался созданием собственного образа, ведь существование любого хоть сколько-нибудь одарённого человека – это создание самого себя. Искусство было для него продолжением жизни и наоборот. Его предельной мечтой было сидеть в обществе Беллы Ахмадулиной и просто смотреть на неё, ничего не требуя взамен – ни стихов, ни покровительства, ни внимания к себе. Ему нужно было, чтобы рядом был красивый и романтический человек, нужна была икона.
  Творчество Харитонова привело меня в полное замешательство. Непривычным казался язык, в котором отсутствовали знаки препинания, был мат и сленг, придававшие ощущение некой подпольности, живая и новая для меня интонация. Сейчас у меня есть ощущение, что Жениными рассказами сильно попользовались другие писатели. Когда в России появились книги Эдуарда Лимонова, я был уверен, что «Эдичка» немало зарядился от него. Женина эстетика кажется более духовной, глубинной, человечной, в ней нет ничего от заказной литературы, она рассчитана на того читателя, который её найдёт. Харитонов поздно пришёл к читателю, которого он так и не узнал.
  Он был совершенно незащищён.
  Сейчас можно говорить о Харитонове как об очень мужественном человеке. Он открыл в советской литературе пласт, который не мог стать советским. Конечно, его жизнь не была цепью подвигов, но у него была очень сильная художническая воля, заставлявшая писать так, как требовал его талант, он просто повиновался своей природе и не мог жить по-другому.

  Его судьба, его жизнь утвердили меня в решимости отважиться на собственный голос. Я многим, очень многим обязан ему.
Tags: Былое
Subscribe

  • ВАДА подтвердило снятие обвинений с 95 российских спортсменов

    ВАДА подтвердило снятие обвинений с 95 российских спортсменов Президент Всемирного антидопингового агентства (ВАДА) Крейг Риди признал, что…

  • Старая песня

    Из дневника Котельника "Старая песня: каждый раз забываю спросить у своих "племянников", "внуков",… Posted by…

  • Нахим

    Нахим Из дневника Котельника "Молиться на вас надо! Это вы мне подсказали идею сводить американского племянника в цирк! Нет, я неверно…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments