January 19th, 2009

Со щетиной

Все, что было не со мной, помню... (Р.Рождественский)

     В живых журналах обретается много чудаков. Или бездельников. Или шутников. Они придумывают всякие шалости, чтобы освежить плотный дух блогосферы. Они придумывают флэш-мобы или различные веселые акции, призванные встряхнуть тех, кто засиделся у компьютера. Недавно, например, интернет-пользователям был предложен мой носок. Совершенно бесплатно. И по поводу обладания этим непарным предметом разыгралась веселая и вполне бессмысленная переписка. Мне сейчас, в силу моего возраста, а, возможно, и от профзаболевания, связанного с 30-летней работой в юмористике, трудно постичь глубину и тонкость этой шутки. Ну, да Бог с ними!
     Я тут подумал о другом. По уговору с издательством я продолжаю рыться в своем цифровом сундучке,  и вот давеча вытащил на свет два допотопных стихотворения. Думаю, что я написал их в возрасте, близком к возрасту авторов розыгрыша с носком. (Кто же в такие годы не намычал хотя бы одного стихотворения?) Впрочем, раз уже интернет-проказники вспомнили про старые и ненужные вещи, - дарю. Все равно, от поэтических опусов 20-летнего парня свежести больше, чем от виртуального носка уже более чем взрослого дяди.

***

     Заговор. Это – заговор, как ты не понимаешь! Ты же этот тон слышал! Они между собой сговорились, и с тобой говорят таким тоном.
     Ну, ещё одну ночь, потерпи, надо как-то пробыть одному. Не сегодня, так завтра случится.
     Будет несколько тактов вступления. Орган процитирует Баха. Затем на хорал слетятся альбатросы и белые чайки. И холодное серое море будет биться об берег, как птица.
     И все те, кто тебя не услышали, будут плакать, кричать и молиться. И просить у Бога прощения. И просить тебя возвратиться.
     Но мы с Богом рассудим иначе. Мы отпустим их восвояси. Мы не станем чинить расправу. Мы не будем на них сердиться.

 ***

     Меня надо утешить. Знаете, какое у меня было трудное детство. Я все время плакал. Меня бил папа. Мой брат выламывал мне руки. Надо мною все издевались. Заставляли меня доить скотину.
     А сейчас мне нужна ласка. У меня было страшное детство. Дом у нас был двухэтажный. Квартира была номер восемь. Это был таёжный поселок. Не было никаких витаминов.
     Братик рос у бабушки. Он был очень хрупкий. Меня в детстве дразнили «очкарик».
    Я совсем ничего не вижу. Ко мне надо приблизиться близко.
     Знаете, какие у нас были морозы? Я до сих пор не оттаял. У нас было минус сорок.
     Когда я болел пневмонией, мне делал уколы фельдшер. Я работал на горных приисках. У меня эмфизема легких. Я катил тяжелые тачки.
     Мой товарищ был Боря Шалаев. У него было много марок. Меня очень надо утешить. Я все время впадаю в детство. И в своё, и в чужое тоже.
 

Середина 70-х.

Со щетиной

Но пораженья от победы...

     
Ты сам не должен отличать.
(Б.Пастернак)
    
     Позвонили с одного очень известного в Сети портала. У них опрос.
     Кто, по-вашему, победил в войне с ХАМАСом?
    
Попросил перезвонить сегодня вечером. Я и вправду убегаю на съемки, но не от вопроса. Думаю, что к вечеру, когда они перезвонят, я уже дождусь ваших ответов на этот трудный вопрос.
Со щетиной

Первый колобок из сусеков

 Как и обещал, буду понемножку делиться тем, что в дневниках, на мой взгляд, еще не совсем подверглось тлену. Вот, например, запись от 18 апреля 1986 года, сделанная в Тюмени. Мне показалось, что сейчас в связи с новой моей заботой – о блоге – она подтвердила всегдашнюю неизменность моих намерений: собирать вокруг добрых, не отяжеленных ненавистью людей.

 Всё, как выясняется, лишь повод для литературы. Вся жизнь – повод. Из чего тогда складывается собственно жизнь? Ладно бы выходила художественная литература, в назидание и в руководство потомкам, а так – дневники, не вполне искренние, грешащие хандрой и унынием.
     Беда моя в том, что я ко всем привязываюсь: и года не прошло, а я уже – на привязи, и глаза слезятся, и через эту горчинку хорошо, «мучительно хорошо», я бы так выразился.
    
Конечно, легче на свете жить, когда знаешь, что чья-то привязь тебя удержит, не даст сорваться, погибнуть от одиночества.
     Но мне теперь эта привязь дорога: в какие закоулки не попаду – меня теперь эта нитка выведет, я с этим моточком в Тюмень уехал, и ни за что уже не заблужусь.
     За окном гостиницы – праздник площадной, массовик кружится с микрофоном, под большим плакатом «Тюмени – 400 лет» Но за окном не такая древность, а довольно свежее уродство 5-10-летней давности. Вот землю обосрали! Вот народ! Фестиваль организовали, у организаторов ни у кого даже авторучки нет в руках – «распихали» концерты по памяти.
     Сегодня радостно и приятно оттого, что я один могу всех рассмешить, целый стадион, и что я сатирик не глупый. Выйду сейчас. По городу пройдусь, продлю своё тихое веселье.
     Не оставляйте меня больше никто, а я сам себя буду править.
     Каким простодушным надо быть - как сегодня,- не хотеть другого ничего, кроме того, о чём сказать не стыдно, чтобы так, как сегодня радоваться и не слышать за собой погони.
     Сколько в мою судьбу чужой доброты слилось! Добрые люди тебя всегда найдут и поймут. Зачем утверждаться перед злыми? ("Записки гастролёра", 1986 год)


Со щетиной

Второй колобок из сусеков

                Видно, новым читателям все придется объяснять. Ну, например, что такое «позвонить в Москву по талону». В каждой записи нарываюсь на какую-нибудь деталь, что впору уже завести глоссарий к дневникам двадцатилетней давности.    

 Может, действительно съесть, например, сыру кусочек. Или перед сном себя не травить? Позвонить без талона в Москву нельзя, а днем я не запасся талоном. Беспокойно за вдовинскую статью. Надо было её глазами проглядеть. А теперь будь что будет!
     От всех тревог не спрячешься.
     Думал, к ночи что-то случится. Кто-нибудь, думал, меня случайно навестит. Я всё чуда жду. А чудес не бывает. Авось да приснится!
     Нет, эдак я не засну. В изоляции, в тревоге. От сигарет голова идет кругом. И проветрить комнату невозможно: на Ереван ледник пошёл, местные не могут вспомнить, были ли когда такие морозы.
     Какого же я яблочка ещё не вкусил, чтобы в себе возродить интерес к сущему? Безвестность знал, известность знал, и любим, и не любим сколько раз был, пьяным был и трезвым был, всю Сибирь объездил. Что осталось? Маму с папой пережить? А зачем? Мало ли я слёз наелся?
     В Ереване ночь. И за стенкой уже затихли армяне. Через час Москва отойдёт ко сну. Только мы, писатели, бдим – одни во Вселенной. Неохота к окну идти - на звёзды смотреть. Это важно для красного словца: когда пишешь про ночь, нужно вспомнить про звёзды. Вот если б ты, мамуля, не хворала у меня, как бы всё славно было.
     Мамочка, папочка, лучше я к вам свою молитву обращу. Мамочка, папочка, вам и без слов все ясно. Ваше дитятко – лысое совсем, попадали волосики. Я и в детстве лысый был. Там, где Элик у моей коляски, на этой карточке. И Элик – лучезарный мальчик был, у а него теперь самого детей двое. ("Записки гастролёра", 1986 год)