April 13th, 2009

Со щетиной

И др.

     Наверное, так повсюду: люди, которых природа скроила немножко по-другому – по мнению одних, наделила невиданными талантами, а по мнению других, наоборот, обделила нормальностью и естественностью, - эти люди почти всегда заставляют нас стыдливо опускать голову и воздвигать тонкий, но все же ощутимый барьер в общении.
     Нашим соседом на Колыме, был дядя Коля Бабий, приятнейший человек, которого подростком отправили в лагерь за то, что он якобы носил еду в лес бандеровцам. Лагерными статьями в Сусумане трудно было удивить, но огромное фиолетовое родимое пятно дяди Коли было для меня страшнее любого приговора. Я так и не привык в разговоре смотреть ему в лицо, сколько бы ни убеждал себя, что дядя Коля очень хороший. 
     Из Колымы наша семья переехала в Юрмалу. Здесь все было по-другому, и коренной язык был пугающе другим. Чуждость латышской речи даже заставила бросить музыкальную школу: новый язык казался мне грозным и неодолимым.
     В отличие от москвичей, мы, юрмальские мальчишки, никогда, кроме как в фильме «Цирк», не видели чернокожих. И поэтому однажды устроили форменное преследование несчастного негра, которого нам выпало увидеть на улице в Булдури. Мы шли за ним по пятам, пока он не вошел в какое-то учреждение, и даже теперь, спустя многие годы, мне стыдно вспоминать об этом диком случае.
     Помню, какое впечатление произвел на меня номер знаменитого Сандро Да-Деш, которого я увидел в Рижском цирке. Этот артист, родившийся без рук, демонстрировал на манеже невиданные чудеса: рисовал, прикуривал, открывал винную бутылку и даже стрелял из винтовки при помощи одних только ног.
     Мы часто высмеиваем политкорректность на Западе, когда она, в самом деле, принимает нелепейшие формы, но я не могу не вспомнить о том, какими естественными выглядели для окружающих отношения сына моей знакомой сабры в Израиле с девочкой, потерявшей ногу и руку в теракте на Дизенегофе. Молодые поженились, и я не раз был свидетелем, как братья новоиспеченного мужа привычно весело поднимали коляску, в которой суждено было теперь провести всю жизнь новой родственнице, на четвертый этаж их дома в Гиватайме, а потом даже дурачились и хохотали, будто не замечали ее рокового увечья. 

     Мы – разные. Мы – разные даже для себя в течение дня. Но мы здоровые и сильные, не обделенные ничем, кроме чуткости, гораздо слабее тех, кто в отличие от нас бесстрашно поборол один из смертных грехов – грех уныния.
Со щетиной

Крикну, а в ответ - тишина...

     Да разве это зависит от того, шумно в доме или нет? Разве от количества коек и голосов это зависит?
     Вот уж Она, наверное, редко одна. И смс-ки умеет отправлять, и придуриваться по телефону, разыгрывать близких. Один раз постучался в гримерку – оглянулась на отворенную дверь, и даже мне не по себе стало – одна! На столике – постное: огурчик по косой нарезан. Безо всего. Правда, в другой раз видел: целую дюжину заварных пирожных в Каунасе в дорогу взяла. Это – скоромное. И кто бы ни был рядом – все равно Одна.
     Что это – награда или наказание? 

     Послушайте, уже смеркнулось. Раз вы здесь, значит вас тоже всего двое: вы и не знаю какой там марки комп… Уверен, что вы не станете лукавить. Вам сейчас одиноко? Да или нет.