January 16th, 2014

Философ

Авары и аварцы

  Аварцы«К концу правления императора Юстиниана, через сто лет после падения гуннов, их место занял другой азиатский народ, в этнологическом плане сходный с гуннами, напоминающий их по характеру и манерам. Им не было суждено создать такое великое государство, как империя Аттилы, но они прочно обосновались на дунайских землях и играли по отношению к империи такую же роль, как гунны, став важным фактором в политической ситуации VI века. Мы впервые слышим об аварах в V веке, когда они еще жили за Волгой. В период правления Юстиниана они двинулись в западном направлении по югу русских степей, покорили савиров и разные народы, жившие к северу от Кавказа, и в конце концов достигли Днепра и затем Дуная. Но в ходе этого движения они, судя по всему, оставили часть людей в регионе между Каспийским морем, Черным морем и Кавказом. И сегодня есть народ, называемый аварцами в Лезгистане (Дагестане. — Ред.). Замечательный факт: эти кавказские аварцы имеют имена и слова, идентичные тем, что использовали древние гунны».
     Джон Багнелл Бьюри, «Варвары и Рим. Крушение империи»)
У компа

Нами правит Журналистика

  Уайльд"Кто-то, кажется Берк, назвал газетчиков четвертым сословием. Раньше, бесспорно, так оно и было. Но в наши дни газетчики поистине составляют единственное сословие. Они поглотили прочие три...
     Нами правит Журналистика…
     Суть в том, что публика преисполнена ненасытного любопытства к чему угодно, только не к тому, что достойно внимания…
     Учитывая это и усвоив замашки торгаша, пресса угождает потребностям публики. В прежние века толпа пригвождала газетчиков за уши к позорному столбу. Это было совершенно ужасное зрелище. В наше время сами газетчики пригвождают уши к замочной скважине. И это еще ужасней. Но зло усугубляется тем, что самые бесстыдные газетчики не те, кто развлекает читателей так называемых светских газет. Вред исходит от уважаемых, умных, порядочных журналистов, которые со всей серьезностью, а именно так поступают они сегодня, вытаскивают пред очи публики некий эпизод из частной жизни крупного государственного деятеля или того политического лидера, который возглавляет политическую оппозицию, и выставляют этот эпизод на суд публике, чтоб та продемонстрировала свой вес, высказала мнение, и не просто высказала, но воплотила его в действие, начала бы диктовать деятелю, как ему следует поступить в том или ином вопросе, диктовать его партии, диктовать его стране; одним словом, побуждают публику вести себя нелепо, оскорбительно и агрессивно…
     Частная жизнь мужчин и женщин не должна становиться достоянием публики. Это ее никоим образом не касается.
     Есть, вероятно, такие газетчики, кто получает удовольствие, публикуя гадкие статьи или, испытывая нужду, ищет скандальные сюжеты, обеспечивая себе некий постоянный доход. Но, я убежден, есть и иные журналисты, люди культурные и образованные, которым искренне претит публикация подобных вещей, которые понимают, что это плохо, и идут на подобное только потому, что нездоровые условия, cложившиеся в их среде, обязывают их поставлять публике то, чего она от них ждет, и соревноваться друг с другом в том, кто полнее и угодливее удовлетворит низменным вкусам читателей. Для всякого образованного человека такая ситуация крайне унизительна, и я не сомневаюсь, что большинство газетчиков остро это сознает".
     (Оскар Уайльд. "Душа человека при социализме")
У компа

Пишущая машинка

Пишущая машинка

     Не знаю, право, пригодится ли мне воспоминание, что я еще застал время обязательной милицейской регистрации пишущих машинок...
     Наверное, не больше, чем признание, что первую нашу машинку мы с папой решили не регистрировать...
В Котельне

Неминуемое

     Когда-нибудь, очень нескоро, когда в Фейсбуке, в основном, закончится размежевание по отношению к религии или к Сталину, по сексуальным предпочтениям или политическим взглядам, пользователи вспомнят о том, что им еще предстоит решительно разделиться на умных и красивых. Вот здесь-то историю русского Фейсбука и поджидает самая опасная ловушка. Со слезами на глазах представляю себе трагедию последнего размежевания...
Со щетиной

Я не доверяю наградам

  Фейнман«Мне нечего делать с Нобелевской премией… это головная боль… (СМЕЕТСЯ). Я не люблю награды. Они имеют значение для оценки сделанной мной работы и для людей, которые ее оценили. Я знаю, что многие физики используют мою работу — ничего другого мне и не нужно, — думаю, остальное не имеет значения. Я не считаю особенно важным тот факт, что в Шведской академии признали данную работу достаточно выдающейся для получения премии. Я уже получил свою премию. Моя премия — это удовольствие от познания сути вещей, кайф от сделанного открытия. Мне важно знать, что другие люди пользуются плодами моего труда. Вот что существенно, а награды — это так… чья-то выдумка. Я не доверяю наградам; награды, черт возьми, докучают, награды — это видимость, как эполеты, как красивая военная форма. Мой отец растолковывал мне это именно так. Я не могу на это повлиять, но награды мне мешают».
     (Ричард Фейнман, «Радость познания»)
Черно-белый

С пыльной полки

Лето 1969


     Порою мне кажется, что сочинить фразу "все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему" легче, чем придумать подпись к какой-нибудь фотографии с пыльной полки. Трудно заставить себя написать, что одна из девочек на фото звала меня как-то на свое шестидесятилетие, но я не смог бросить "ёлки" и тут же дать дёру прямо в Стокгольм, другая девочка, видимо, уже вовсю нянчит внуков в Хайфе, а покойный дядя Марк стал героем чуть ли не половины моей давно распроданной книжки.
     Вообще говоря, причиной моей скупости на тексты иногда выступает частичная амнезия, когда я спохватываюсь, что от меня убегают имена и даты, и даже подробности, без которых любое воспоминание не стоит ломаного гроша. А еще иногда пугает серьезность, с которой читатели откликались на прежние мои статусы, в которых я умудрялся запрятать улыбку так далеко, что и пародийную велеречивость, и нарочитый драматизм они воспринимали как издержки вкуса или - что хуже - как мою показную праведность. Один строгий критик назвал всю мою книжку фарисейской и даже сетовал, что известный ему цинизм и никогда не покидавшая меня ирония уступили в ней место приторному мифу о самом себе. Я тут же перечитал "Речку Лету" "его глазами" и ужаснулся впечатлению, которое она производит, если не зацепить в ней очевидную пародию на прилежный дневник, сильно олитературенное воспоминание или даже житие современного святого.
     Когда-нибудь я соберусь с силами и выужу из памяти всю свою жизнь, не прикрытую защитой от вторжения, от чужого любопытства. Пока же я продолжаю протирать пыльную полку и заставляю память не отлучаться слишком далеко.
     А также всякий раз благодарить вас за такт и терпение...