January 18th, 2014

Со щетиной

Липкое болото

Азимов    «Недавно я посмотрел пьесу «Волос» и сделал это потому, что все утверждали: я просто должен ее увидеть...
     Действие началось с того, что актеры и актрисы расположились по всей сцене, вдоль стен в зрительном зале и стали громко перекликаться.
     — Овен, — хрипло выдохнул один из актеров.
     — Лев, — словно простонал другой.
     «Близнецы», «Козерог», «Стрелец» — доносилось с разных сторон. Эти слова обозначали знаки зодиака, и я внутренне похолодел, поскольку понял, что мне предстоит окунуться в липкое болото псевдонаучного шарлатанства.
     И мои страхи подтвердились! Кто-то затянул песню о Юпитере в Доме Марса (или о чем-то в этом духе), и все принялись петь дифирамбы в честь наступления эры Водолея.
   И началось… Частично из-за врожденной любознательности, частично из-за стойкой приверженности к рационализму я упорно пытался уловить смысл того, что вколачивалось в меня через мои несчастные барабанные перепонки, — но так и не смог этого сделать.
     Когда мои знакомые узнавали, что я посмотрел «Волос», их лица озарялись религиозным благоговением (поскольку им нравилось считать себя приобщенными к тайным знаниям), и они вопрошали:
     — Тебе понравилось? Это ведь здорово?
     Я усердно кивал, повторяя:
     — Да, да, это очень впечатляет!
     Мои слова звучали как одобрение, поэтому больше мне вопросов не задавали, — я же мог не укорять себя в том, что говорю неправду».
     (Айзек Азимов, «Земля и космос. От реальности к гипотезе»)
Светлая полоса

Отсвет имени на строчке

А. Аронов    В начале 90-х годов моей репетиционной базой стал Центральный дом культуры железнодорожников. Не помню уж, на каких условиях там хранились декорации двух моих спектаклей и как часто я должен был играть их, чередуя "Фотографию на память" и "Я играю Шостаковича" с тогдашней эстрадной программой "Переизбранное", но помню, что руководство Дома с радостью приняло мою идею регулярных устных журналов, которые я вел в течение какого-то времени под эгидой тут же возникшего "Клуба у трех вокзалов". Вся история затевалась как "интеллигентская" и, вследствие этого, бесплатная, как для участников, так и для зрителей, но - удивительное дело! - я ни разу не столкнулся ни с одним отказом, приглашая своих "особенных" гостей.
     У меня побывали Е. Ауэрбах, Е. Камбурова, Саша Жеромский, Наталья Иванова и Владимир Лакшин. Николай Дроздов, вернувшись из очередного путешествия, к своему занимательному рассказу всегда добавлял бонус в виде какого-нибудь памятного сувенира для клуба, вроде туземских бус. Леня Ярмольник показывал тогда свои знаменитые миниатюры. Нас угощал "эротической" кухней В. Михайлов. Лёва Новоженов заведовал тогда отделом сатиры и юмора "МК" и делился журналистскими курьезами. Однажды к нам пришли культуристы из Люберец, бывшие тогда в диковинку, и чемпион Европы Влад Кузнецов не даст мне соврать, какого шороху они навели тогда в ошеломленной, далекой от спорта аудитории.
     Сегодня, протирая пыльную полку, я наткнулся на дорогую моему сердцу книжицу - от Александра Аронова, заканчивающуюся вот такими стихами:
Анонимное завещание

Отсвет имени на строчке
В сотни раз прекрасней слова.
Я ничем вам не помог, мои слова,
Чтобы вам не сгинуть снова,
Не пропасть по одиночке,
Друг за друга вы держитесь, как трава...
Со щетиной

Неподалеку от Пушкина

  Пушкин«Скольких людей мы помним и любим только за то, что их угораздило жить неподалеку от Пушкина. И достойных, кто сами с усами - Кюхельбекера например, знаменитого главным образом тем, что Пушкин однажды, объевшись, почувствовал себя "кюхельбекерно". Теперь хоть лезь на Сенатскую площадь, хоть пиши трагедию - ничто не поможет: навсегда припечатали: кюхельбекерно.
     Несправедливо? А Дельвиг? Раевские? Бенкендорф? Стоит произнести их приятные имена, как, независимо от наших желаний, рядом загорается Пушкин и гасит и согревает всех своим соседством. Не одна гениальность - личность, живая физиономия Пушкина тому виною, пришедшая в мир с неофициальным визитом и впустившая за собою в историю пол-России, вместе с царем, министрами, декабристами, балеринами, генералами - в качестве приближенных своей, ничем не выделяющейся, кроме лица, персоны»
     (Абрам Терц. «Прогулки с Пушкиным»).
Со щетиной

Но и добра не сделал

Бенкендорф  «Может, Бенкендорф и не сделал всего зла, которое мог сделать, будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей право мешаться во все, — я готов этому верить, особенно вспоминая пресное выражение его лица, — но и добра он не сделал, на это у него недоставало энергии, воли, сердца. Робость сказать слово в защиту гонимых стоит всякого преступления на службе такому холодному, беспощадному человеку, как Николай.
     Сколько невинных жертв прошли его руками, сколько погибли от невнимания, от рассеяния, оттого, что он занят был волокитством — и сколько, может, мрачных образов и тяжелых воспоминаний бродили в его голове и мучили его на том пароходе, где, преждевременно опустившийся и одряхлевший, он искал в измене своей религии заступничества католической церкви с ее всепрощающими индульгенциями…»
     (Александр Иванович Герцен. «Былое и думы»)