Котельник (koteljnik) wrote,
Котельник
koteljnik

Category:

Розыгрыши


 ...И кто-то камень положил
В его протянутую руку.
(М. Лермонтов).

Это - один из самых старых моих постов, когда я еще только приноравливался к полетам в блогосфере. Готовя к изданию свою книжку, я зачем-то вымарал этот текст из рукописи, полагая, что ничего существенного для читателей за ним не стоит. Теперь, улетая в очередной раз на гастроли в день, когда я жду розыгрышей от кого угодно, кроме как от воздушных извозчиков, мне показалось нелишним запостить бесхозный рассказ еще раз. 
        C первым апреля вас! Если вы, конечно, как-то выделяете этот день в череде других - не веселых для нас - дней.

   Перед отъездом в Сибирь меня разыграла Ксюша Собчак, позвонив мне в прямом эфире, кажется, с радиостанции «Серебряный дождь». Я не узнал ее голоса, хотя незадолго до этого провел три дня в ее компании в Риге и Таллинне, и в начале разговора стал обращаться к ней, как к Варе, ассистентке Мирзоева на спектакле «Дракон». Ксения тут же учинила допрос с пристрастием: «Кто такая Варя? Почему я ничего о ней не знаю?». Мне некуда было деваться, пришлось признать свое поражение и еще несколько минут, поддаваясь игре, изображать из себя ловеласа. Ксюша отблагодарила меня смс-кой сразу после трансляции: «Ты хорошо звучишь в эфире. На пейджер пришло сразу шесть вопросов к тебе». Я тут же ответил ей: «Не оставляй их без ответа. Скажи: вдовец, двое детей, четыре внука, шесть правнуков». 
     Мне не нравится слово «публичный» человек, хотя многие уверяют, что этот эпитет выбрал меня вместе с профессией.
     Мне не нравится быть публичным.
     Мне не нравятся любые розыгрыши. Но вовсе не потому, что от них страдает мое самолюбие. Я продолжаю считать, что это наихудшее проявление юмора.
     Однажды на репетиции виктюковской «Козы» разыгралась нешуточная драма....

 

     Роман сговорился с группой из Останкино, возглавляемой своим телевизионным биографом Волосецким, что меня «разведут» во время фотосессии, приуроченной к премьере спектакля. Маэстро задумал выпустить программки с фотографиями, на которых мне надлежало обниматься с настоящей козой, хотя по прочтении пьесы я придерживался идеи, что животное для Эдварда Олби - все же высокая аллегория.
     Приехав на репетицию, я обнаружил еще и телевизионную съемку в связи с предстоящей премьерой. Балкон в вечно ремонтируемом театре Виктюка, всегда державшийся на честном слове, на этот раз стойко выдерживал камеру на штативе и вместе с нею грузного оператора.
     В полутемном зале тоже стояли телекамеры.
     Во время непростой сцены с женой Роман не кричал, как обычно, а неумеренно хвалил меня, а затем вдруг предложил сделать перерыв, увидев, что в зал потянулась делегация, состоявшая из какой-то деревенской тетки и, как мне привиделось, целого козлиного стада.
     Коз на самом деле было всего четыре, но сам факт появления даже маленького зверинца в стенах здания, в котором привычно решались проблемы любви, ненависти и безоглядной страсти, заставил нас повалиться на пол от смеха.
     Я еше не вполне отошел от трудного эпизода со своей супругой по пьесе, но уже зашелся от смелого эклектизма Мастера.
     - Зачем же так много коз, - спросил я, - когда для фотографий хватило бы одной козочки?
     - Выбери ту, которая тебе понравится. Вот! Она уже пошла к тебе! Смотри! Пошла, муся!
     На сцену по ступенькам вместе с козой взобралась и хозяйка в заношенном казакине, держа в руке целое ведро очищенной моркови. Стесняясь и краснея, она показала мне, как надо приманить к себе козу. Я взял одну морковку и протянул ее Мусе. В этот же миг меня ослепили вспышками фотокамеры. Я почувствовал азарт дрессировщика: присел на полу, и животное потянулось ко мне за морковкой.
     - Есть! – закричал Роман. – Гениальный кадр!
     Он оживился, стал режиссировать мизансцены. Коза, понукаемая его восторженными возгласами, прошла сзади, тыркаясь в меня мордой.
     - Блеск! – завопил Роман. – Это мы дадим на обложку!
      Забегая вперед, скажу, что к моему ужасу этот кадр таки попал на обложку самой безвкусной программки - в театре, где больше привыкли к портретам его обнаженных служащих.
     Я решил доиграть до конца.
     Тетка, от которой за версту разило перегаром, на мою беду, подступила ближе.
     - Ефимчик, дорогой, можно я это… спою?..
     - Давайте, - разрешил я. – Мы споем с вами хором…
     Хозяйка вышла на середину сцену, буквально завопила какую-то народную песню. И вдруг осеклась.
     - Я вам ее дарю.
      - Песню?
     - Та не, козу, - со слезами на глазах ответила она. – Берите ее. Ничего не жалко.
     В этот момент в зрительный зал ворвался страшный мужик в порванном ватнике, едва сдерживаемый милиционером.
     Эстетский театр задрожал от грязного мата, которого здесь не слышали даже из уст своего предводителя.
     - Бля, я те щас подарю, курва!
     Дальше случился неразборчивый текст, из которого все должны были понять, что жить мне остается считанные минуты, и что муж нашей щедрой пейзанки задушит меня сейчас на глазах у всей виктюковской гильдии.
     На помощь милиционеру поспешили, какие были у Виктюка в театре на тот час мущины: директор Гриша Тумасов и Волосецкий.
     Тетка прижалась ко мне, ища у меня защиты.
     Я задержал дыхание.
     - Ой, убьет! – повторяла она.
     Мужика волокли в коридор, он театрально сопротивлялся, и потом еще целую минуту доносилось оттуда эхо слов, которые я вопреки примеру других отважных блоггеров, не процитирую здесь ни за какие коврижки.
     Съемка завершилась в правильном месте. Зло увели, а добро вместе со мной и козой восторжествовало.
     - Ничего страшного. Мы все успели, - заверил всех Виктюк.
     - Не могли бы вы спуститься с этих ступенек вместе с козой? – попросил меня Волосецкий. – Так, как будто вы выходите с ней из дома?
     - Отчего же, - спокойно ответил я. – Спустимся и со ступенек.
     Коза преодолела спуск со сцены. Мы прошли через зрительный зал под присмотром работавших камер.
     - Пройдите в фойе, - попросил Волосецкий. – Там уже тихо.
     В фойе меня встречали как триумфатора.
     - Вас приветствует программа «Розыгрыши», - сказала телевизионная дама, отделившись от своей группы.
     Я жестом попросил выключить телекамеры.
     Пришел мой черед орать.
     Здесь течение моей Леты сковывается пароксизмом возбужденной памяти. Я и не вспомню никогда, что пришлось выслушать бедной редакторше.
     Последние слова мои были:
     - Этой записи не будет в эфире даже после моей смерти.
     - Но почему? Вы были так трогательны.
     - Не будет никогда, - добавил я. – Мне не хочется быть для вас трогательным.
      По прошествии времени я понимаю, что читатель может не согласиться с моим гневом и даже заподозрить во мне лишенного иронии самолюбца.
     Но и сейчас, вполне распоряжаясь своей памятью, я не могу отряхнуться от грязного мата мужика, сложного запаха - козы, тетки и аляповатой программки.
     Наверное, мой Учитель отучил меня уважать реализм как направление в искусстве.
     Да и потом: мне до сих пор верится, что в этом розыгрыше пахло чем угодно, но только не искусством. (1 ноября 2007 г, "Течет река Лета"). 
Tags: Место работы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 37 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →