Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Котельня

Зарубка на носу

  На носу уже бесполезно - он весь в зарубках, но где-то у переносицы осталось небольшое место ещё для одной. Я второй день подряд размышляю о достоинстве. Вот, например, как получалось у Ахматовой или Кобзона ходить с прямой спиной, а, допустим, Олеше или Артемьеву не удавалось выпрямиться настолько, чтобы не чувствовать себя виноватым или выглядеть в чужих глазах просителями.
  Я сегодня же сделаю себе зарубку - ближе к переносице: мне нужно перестать участвовать в чужих обсуждениях - вокруг каждой страницы записного пользователя соцсетей сложился круг из крепко взявшихся за руки комментаторов, опасающихся пропасть поодиночке. Мне надо поглубже зарубить на носу, что у меня есть страничка, количество комментаторов которой не просто не позволяет им взяться за руки из страха и внезапно раствориться в небытии, но и даёт мне ещё возможность познакомиться с противоречащими друг другу мнениями. Мне нужно перестать соваться в кружки, которые образовали люди, поддерживающие друг друга исключительно согласием или лестью.
  Я должен ограничить свою искренность только щедростью делиться прекрасными новостями. И распрямиться настолько, чтобы не снисходить до разговора с пользователями, спор с которыми бесполезен по определению, которые бесконечно далеки от меня, не чувствуют ни разницы в возрасте, ни моей, возможно, небезупречной иронии, ни моей боли.
  Однажды мы отправились в путешествие с "Аншлагом" по Днепру вместе с Кобзоном, который сошел где-то по пути, кажется, в своем родном городе или где-то неподалёку. Я уж не знаю, в силу каких причин, до середины поездки он был совершенным воплощением достоинства, всегда во главе стола, всегда с целым ворохом анекдотов, но ни разу не стершим черту, за которую вполне могли бы заступить хотя бы его ровесники.
  Потом путешествие продолжилось без него. И место во главе стола перешло другому артисту. Он пытался так же важничать и так же грубовато шутить. Но был совершенно лишен этого загадочного свойства - достоинства.
  Я, пожалуй, еще потерплю, а когда заживет зарубка, прямо у переносицы, мысленно нарисую себе черту, за которую не разрешу никогда переходить себе, даже изнывая от ожиданиия одобрения или помощи, и за которую тут же вытолкаю того, кто хотя бы ненароком на неё наступит...
Светлая полоса

Про обнимашки



  Вчерашний пост про охранника и концертмейстера Анечку, в котором я рассказал, как по рассеянности пожал руку пианистке и поцеловал дюжего охранника, встретив их одновременно на служебном входе, конечно, получил ожидаемое продолжение. Статус лайкнули все мои сослуживцы, многие комментаторы взялись утешать меня, как будто бы я совершил что-то неуместное, но вполне простительное, а один из корреспондентов и вовсе предположил, что на Западе похожая история могла бы закончиться уголовным разбирательством.
  Последнее предположение сегодня стало предметом целого урока с моим американским тьютором. Мы разговорились на тему объятий и поцелуев в Америке, и я поделился своим впечатлением, как впервые, оказавшись в Сиэттле - пожив по неделе в 4-х американских семьях, увидел, как по-разному приветствуют друг друга американцы. К слову сказать, тогда меня и удивило их почти уворачивание от поцелуев и объятий, когда каждый из нашей делегации норовил закрепить свои новые дружбы именно таким, издавна принятым у нас способом. Мой тьютор заметил, что в Калифорнии, например, или во Флориде в крепком объятии не увидят ничего странного, а вот над привычкой итальянских американцев целоваться, с удовольствием оттопчутся в самых дерзких шутках. Кстати говоря, на Кавказе целые группы молодых людей ходят почти в обнимку и искренне целуются и обнимаются друг с другом при встрече и прощании, но я не позавидую путешественнику, который увидит за этим что-то большее, чем естественное проявление мужской дружбы.
  В театре у нас, например, целуются каждый день, и я не позволю себе оскорбить никого из коллег, пройдя мимо и не задержавшись для объятия. В среде бодибилдеров, довольно чувствительной к вещам такого рода и полной своих комплексов и даже чрезмерно насмешливой в отношении проявлений человеческой нежности, укоренился обычай амерканских "бро" притягивать друг друга к плечу и дружески похлопывать по спине.
  А у вас как? В стране, в городе, в среде, в которой вы обитаете? Значат ли что-то изменения, которые произошли в последнее время в нашем отношении к тактильности, к способу продемонстрировать свою приязнь не только громким хлопком по плечу или сардоническим вопросом: "Ептыть, ты еще живой?"
Со щетиной

Из дневника Котельника

  15 апреля 1990 г.

  "Глубокая ночь в Америке. «Слава богу, что появился Виктор», – эта фраза была придумана в процессе большой стирки, развернувшейся в мотохотеле в Голливуде.
Импресарио, Мистер Левин, лезет от нас на стены, и – слава Богу! – появился его помощник Виктор с замашками доброго человека. Элементарно – поднести чемодан! Неужели до того можно ожлобиться, чтобы не испытывать нужды хоть как-то помочь соплеменникам: парень, встречавший нас в Сан-Франциско, бывший ленинградец, бывший отказник, бывший инженер, который сказал, что по отношению к Ленинграду испытывает чувство более сильное, чем просто нелюбовь, спокойно взирал на то, как мы, навьюченные сумками и чемоданами, после мучительного перелета из Чикаго в Сан-Франциско с посадкой в Финиксе и пересадкой в Лас-Вегасе, ползли к его буржуйской машине. Виктор – слава Богу! – сохранил, кажется, чувства более сильные, чем просто нелюбовь: сострадание и нежность, и неназойливо опекал нас во время переезда в Лос-Анджелес.

  Переезды и перелеты – вот, может статься, и все, что останется в памяти от Америки.
  Чикаго видели из окна машины. В день первого концерта шел дождь. Зрителей тем не менее собралось ползала: старики и старушки в одеждах леди и джентльменов Нового Света из какого-нибудь очень старого фильма, детишки в ярких маечках, кроссовках, – боже, это счастливое гетто, провинция, похваляющаяся своим достатком и безразличием к оставленным гнездам на наших теперь с Кларкой просторах.
  Затем был прием у Зямы, двоюродного брата Клары. Он – не подумайте плохого! – электрик, он, понимаете, обслуживает сорок домов, ему неинтересно, что там творится в Киеве, и он в этом клянется, потому что "что может быть там? – там ничего не может быть", а здесь у него дом и – видите? – какой дом! И какая кухня, и – посмотрите! – что там, в этом холодильнике, огромном, как платяной шкаф, и эти языки куплены в русском магазине, и "ешьте рыбу, почему вы не едите рыбу?"
  Зяма – молодец, он же – Зяма, он же – Зорик, он переделывал в Союзе имя, но безуспешно, ведь Кларка зовет его не иначе как Зяма, а Зямина жена Полина не слышала уже давно, чтобы Зорика называли Зямой.
  Она, Полина, тоже работает, она – медсестра, и им вполне хватает, и тридцать раз было сказано, что этот стол с языками и рыбой получился экспромтом, потому что на дне рождения Зорика в марте чего только не было на столе.
  О'кей! Все хорошо.
  Дай тебе Бог здоровья, Зяма. Ты избавил меня от необходимости тратиться на часы, подарил мне такие, которые стоят не меньше чем 50 долларов, и Виктор, сохранивший замашки ч е л о в е к а, подогнал браслет по моей руке в китайском ресторане китайского квартала в Сан-Франциско".
Бицепс

Я обещаю услышать...

  О, да, я знаю: "без них не было бы нас", и я едва справляюсь с этим грузом обязанности всем - без исключения всем светским журналистам.
  Это ничего, что никого из них никогда по-настоящему не занимало дело, которому каждый из нас служит при жизни, зато никто из нас не может пожаловаться на то, что они не заметили чей-то приезд в больницу, какой-нибудь курьёз на спектакле или не откликнулись на смерть наших близких...
  Еще летом бойкий парнишка из цветастого журнала объяснял мне интерес своего издания к состоянию здоровья одного из моих коллег исключительно заботой о читателях, которые к тому часу уже буквально извелись от неведения: ближе к какому свету находится этот человек.
  Я вежливо втолковывал юнцу, что не уполномочен обнародовать такого рода бюллетени и даже упомянул врачебную тайну, которую не вправе разглашать никто, пока об этом не попросит сам захворавший друг.
  Всё было тщетно... Напор был таким чувствительным, что я посоветовал собеседнику сейчас же ехать в любую горячую точку, чтобы дать возможность развернуться своей репортерской ретивости и заодно уважить всех читателей, которым важно знать свежайшие сводки из пылающих мест.
  Но самый пожар начинается в дни, когда кто-то из актёров внезапно оставляет этот мир и, пока ты еще сам собираешься с мыслями и словами, неумолчный телефон уже звенит голосами неумолимых
девушек, которые скорбным тоном сначала заявляют о цели своего звонка, а потом деловито и нетерпеливо руководят твоим ответом сообразно формату своего издания.
  Я знаю, что я когда-нибудь умру. Я знаю, что в этот день моим уцелевшим приятелям придется вынести кошмар картечи этих блиц-интервью, этих притворных сочувствий и бездушных расспросов.
  Не подходите к телефону в этот день! Я вас заклинаю! Поговорите лучше со мной... Я обещаю вас услышать...
Со щетиной

Олег Даль читает «Ночную песню странника» Гете

Со щетиной

Игорь Иртеньев. Двухтомник «Избранное» | Planeta

Игорь Иртеньев. Двухтомник «Избранное» | Planeta

Новая книга Игоря Иртеньева, известного поэта-правдоруба, выходит в виде двухтомника. Как обычно это будет иронично, грустно, смешно и правдиво. Предзаказ издания только на Планете

Posted by Нахим Шифрин on 21 мар 2017, 04:58

from Facebook
Мент

Из дневника Котельника

Прочитал в одном блоге про выставку Шишкина: «Вот ведь известно всем: умом Россию не понять – а Шишкин понял: ничего в ней нет особенного…
  Как же – ничего? В ней много особенного. Москва все больше похожа на Лас-Вегас, а на дальних рубежах бег времени остановился, и странная способность моей земли никак не меняться снова оставляет ее непонятой.
  Ночью, на границе с Читинской областью водитель резко сбросил газ: песок на дорожном покрытии закончился в Бурятии. Встали на перевале в стороне от Петровска Забайкальского. Длинную фуру перед нами развернуло на гололеде поперек дороги. Образовалась немереная пробка с обеих сторон. Простояли часов шесть. Мужики подходили к фуре по свежему морозцу, деловито перебрасывались репликами, оставляя на студеном воздухе вопросительные знаки белого пара. В восемь утра какой-то тяжеловоз зацепил застрявшую фуру, освободил проезд, и мы поехали дальше.
  Гололед закончился за последним перевалом.
  Саша, организатор из Читы, ждал на въезде в город. Он ворвался в автобус с мольбой:
  - Пожалуйста, поедем сразу на телевидение! Я вас очень прошу. Я обещал. Они давали рекламу!
  Мне известна паника всех мужчин такого типа. Они говорят с надрывом. У них всегда случается форс-мажор. Они вечно спешат, но опаздывают. У них все срывается, но, в конце концов, вопреки всему состоится. Они несутся в аэропорты, предупреждая службы о том, что задержатся, они переносят концерты, потому что у них никогда ничего не начинается вовремя. Они пьют и гуляют до рассвета, а за завтраком заказывают обязательные двести грамм, чтобы все навалять и напутать и снова нестись в аэропорт, не выпуская из рук мобильник, названивая всем, чтобы опять навалять и напутать, замутить все, что можно сделать точно и без огрехов.
  Не заезжая в гостиницу, приехали на телевидение, где все бегали, но к эфиру ничего не было готово.
  - Сейчас придет косметолог и все сделает! – истерически повторял Саша и все время куда-то отлучался.
  Косметологом он называл гримера. Им оказалась редактор программы, у которой я попросил дать мне возможность просто смочить волосы и причесаться у зеркала. <...>
  Отправились в Дом офицеров. Выяснилось, что здесь, как и в Улан-Удэ, будет аншлаг. Ждут губернатора и военачальников.
  Саша сновал за кулисами, курсируя между охранниками, вахтершей, своими помощницами, появившимися осветителем и радистом, отдавая неясные приказы, вскидывая ручки, изображая совершенный цейтнот и усиливая суматоху, которую сам только что создал из ничего на пустом месте. <....>
  Из Читы после недолгого банкета в баре «Бавария» отправились в Краснокаменск. Я хорошо запомнил эту дорогу еще четыре года назад, когда на разбитой «Волге» директора филармонии мы ездили туда в прошлый раз.
    Директор со своим коллегой из Владивостока, затеявшим безумный маршрут, уговорили тогда за поездку две бутылки водки. Я держал ноги на приборной панели, чтобы вконец не окоченеть, а по приезде мы оставили нашего читинского патрона и его амурского коллегу совершенными тюфяками до ночи в гостинице.
  В этот раз дорога вышла такой же безрадостной. Мы останавливались на пути, выходя по надобности, затем – чтобы дать гаишникам на посту посмотреть на меня, и еще раз – чтобы заправиться соляркой. Однажды высвеченную фарами дорогу перебежал юркий суслик или сурок, а потом по трассе, схваченной первым снегом, протрусила лиса. Во время одного из перекуров заметили комету.
  - Во, летающая тарелка. Точно, смотрите – тарелка, – сказал водитель Миша, когда сгоревший болид оставил после себя почти прозрачное облако.
  Оставшиеся 80 км до Краснокаменска мы ехали по ребристой «стиральной доске» немыслимой полосы, петлявшей в вымороженной степи. Луна остановилась в квадратике между двумя занавесками и долго плыла со мной под музыку Моцарта в наушниках плеера. Отчаянно дуло из задней двери, которую подстраиваясь под наши правила, вырезают в корейских автобусах специально для покупателей из России. <....>
  За окном тянулась седая равнина. А сопки впереди собирались как шлемы могучего воинства Чингисхана. Где-то здесь наверняка пролегал его победный маршрут. Здесь гарцевали его послушные кони. Здесь когда-то пылали жаркие костры. <...>
  Последние километры пути вышли по свежему асфальту. Мы остановились перед единственной в городе гостиницей.
  После концерта опять был банкет. На этот раз в пустом ресторане, закрытом для посетителей. Мы немножко выпили и закусили. Отправились спать. Читинский администратор еще оставался за столом, продолжая многодневный марафон свершений и отмечаний.
  На следующий день, в назначенный час отъезда, мы не могли найти его.
  Вышли в восемь вечера из гостиницы, потоптали свежий снежок, пока не догадались позвонить Саше на мобильный.
  Из трубки донесся нетвердый лепет про неверно назначенное время отъезда.
  Оказывается, финал гастролей читинский промоутер отметил еще и во Дворце с двумя своими наперсницами – деятельницами культуры.
  Через полчаса около автобуса остановилось местное такси, из которого нетвердой походкой вышел Саша, стал торопить нас с отправкой, но я остановил его:
  - Это хамство. Вы позволяете себе пить третий день подряд, превращая простые вещи в сложные. Я не должен был видеть вас пьяным ни одной минуты. Вы можете пить сколько угодно, когда отправите нас в Москву.
  Вряд ли он понимал, о чем я говорю.
  В автобусе он залег на помосте, сооруженном над задними рядами кресел, да и не просыпался до самого въезда в Читу.
  Снова до федеральной трассы ехали по раздолбаной дороге. 80 километров беспощадного русского пути. Высыпали когда-то гравий на проторенную в степи тропинку, и все! Но здесь же рядом добывают дорогущий уран! В этих краях сидит Ходорковский, карманных денег которого когда-то хватало, чтобы замостить эту бессмысленную дорогу!
  Конечно, встали тут же, как только выехали на трассу! Наружное колесо автобуса продырявило острым камнем.
  Водители выкатили запаску.
  Обратный путь вышел короче. Засветло миновали три перевала, когда на подступах к Чите за гольцами выступила тайга.
  Мы заехали за авиабилетами к одной из Сашиных помощниц на окраине города, где увидели совершенно неприглядную картину жуткого бездорожья, изрытых и неухоженных дворов, страшного уныния серых построек.   Типовые советские пятиэтажки в оформлении всхолмленных пустырей, изрытого асфальта и мрачной подсветки.
  В аэропорту наш администратор, кажется, пришел в себя. Помчался в здание с авиабилетами. Но скоро вернулся.
  - Ваш самолет улетел, – скорбно сказал он. – Я не должен был прибавлять шесть часов ко времени, указанному на билетах. Там стояло местное время.
  Мы обмякли.
  - Есть рейс через Новосибирск. Но есть еще один – без пересадки. Я сейчас все улажу. Дайте мне ваши паспорта.
  Минут через десять он снова стоял перед автобусом.
  - Ну, слава Богу, все в порядке. Везде нужно иметь хороших знакомых. Вы летите в одиннадцать часов. И прямо на Москву. Идемте в вип-зал.
  В вип-зале, больше похожем на обычный накопитель, выяснилось, что полетим мы все же с посадкой в Красноярске, что Саша опять все напутал: в Москве мы приземлимся в 17 часов.
  Рейс, известное дело, задержали.
  В Красноярске, в холодном аэропорту, тоже просидели около трех часов.
  В Москву летели дольше обычного, много раз кружили над ней: два дня над столицей висел туман, собравшиеся в небе стальные птицы ожидали разрешения на посадку. Приземлившись, долго ждали трапа. Потом полчаса пришлось простоять у самолета, потому что наземные службы не успевали развезти всех вернувшихся в стольный град путешественников.
  Я приехал в Котельники ни живой ни мертвый.
  В дневниках хватило бы одной записи. «Вернулся из гастролей в Забайкалье.

  8 октября 2007 г.
Со щетиной

Мой брат Иванов

image

     Какая-то злая ирония заключена в том, что мой двоюродный брат по фамилии Иванов живёт теперь в Германии.
     В шесть лет он впервые услышал немецкую речь. В день, когда в Горы, куда они бежали из родного местечка, вошли немцы, на краю большого обрыва расстреляли его отца, моего родного дядю, Мотю Шифрина.
    Тётя Лана, светловолосая и голубоглазая женщина, спасла жизнь себе и своему сыну, сначала назвавшись, а потом и выправив документы на фамилию Иванова.
     Вчера мы встретились с Герой во Франкфурте.
     Его историю вы прочитаете по ссылке здесь
     Если завтра вам захочется поскулить и пожаловаться на свою жизнь, прочитайте её еще раз.

P.S. На детском снимке запечатлены моя сестра Ася, которую мне не пришлось увидеть, и другой мой брат Гера — Шифрин. Фотография была сделана незадолго до войны. Прошу прощения у читателей и родственников за эту ошибку.
Светлая полоса

Немного о себе

     Всё время забываю сказать, что я очень пытливый человек: много читаю и всех слушаю. Про то, сколько я путешествую, может сказать каждая новая фотография в хронике на этой страничке. "Многия знания - многия печали". Вы себе не представляете, каким весёлым можно было бы быть, если бы я слушал только тех и только то, что мне нравится.
Каждая поездка - это целый том незаписанных разговоров с людьми, мнение которых для меня не менее важно, чем каждого из вас.
     Самый последний упрек, который я хотел бы услышать - это то, что я вступил в разговор, вытянув ноги на диване.
     Военные, беженцы, мэры городов, патриоты, мизантропы, женщины, которые разносят сплетни или свежий инжир, хозяева гостиниц, ученые, экспаты, политики и политологи, депутаты и бизнесмены - поверьте, мне есть кого слушать.
     И я не имею права не верить никому из них.
     Печаль от многих знаний лишь в том, что все вместе и каждый из них так же, как и вы - правы.
Со щетиной

Окуджава и диссиденты

Городинский, Окуджава   «Интересно, что и многие диссиденты также приняли песни Окуджавы в штыки, обвиняя его в членстве в КПСС, а также в том, что вместо того, чтобы разоблачать советскую власть, он поет какие-то песенки про Ваньку Морозова или уже упомянутый шарик. Давний друг Окуджавы писатель Владимир Войнович, в доме которого в Штокдорфе, неподалеку от Франкфурта, Булат жил в 1985 году во время поездки в Германию и Францию, вспоминает: «Одна парижская дама из числа просто дураков отказалась прийти на концерт Окуджавы, сказав примерно такое: «Я бы пришла, если бы знала, что он выйдет на сцену, отшвырнет в сторону гитару и скажет, что советский режим хуже фашистского и он отказывается петь до тех пор, пока этот режим не рухнет».
     Помню, как в 1986 году в Ленинграде, куда мы вместе с ним ездили выступать, Булат, только что вернувшийся из поездки в Германию и Францию, с горечью жаловался мне на Владимира Максимова, бывшего тогда главным редактором «Континента» и заявившего, что «Булат Окуджава – агент КГБ, поскольку иначе бы его в поездку по странам Европы не выпустили».

     (Александр Городницкий. «У Геркулесовых столбов... Моя кругосветная жизнь»).