Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Со щетиной

Игорь Иртеньев. Двухтомник «Избранное» | Planeta

Игорь Иртеньев. Двухтомник «Избранное» | Planeta

Новая книга Игоря Иртеньева, известного поэта-правдоруба, выходит в виде двухтомника. Как обычно это будет иронично, грустно, смешно и правдиво. Предзаказ издания только на Планете

Posted by Нахим Шифрин on 21 мар 2017, 04:58

from Facebook
Бицепс

"На одного умного полагается тысяча глупых..."


  «На одного умного полагается тысяча глупых, и на одно умное слово приходится 1000 глупых, и эта тысяча заглушает, и потому так туго подвигаются города и деревни. Большинство, масса всегда останется глупой, всегда она будет заглушать; умный пусть бросит надежду воспитать и возвысить ее до себя; пусть лучше призовет на помощь материальную силу, пусть строит жел<езные> дороги, телеграфы, телефоны — и с этим он победит и подвинет вперед жизнь.»
  (Антон Павлович Чехов. «Том 17. Записные книжки. Дневники»)
Светлая полоса

Шестёрка слуг


  У Маршака есть чудный перевод стихотворения Киплинга, которое я, ещё будучи школьником, знал и на английском. Про шестёрку слуг. В смысле, не про некоего "шестёрку", который сам выслуживался перед слугами, а про шесть главных вопросов, с помощью которых человек обычно прибавляет себе новые знания.
  Время, проводимое мной в социальных сетях – чаще в дороге или в часы, заполненные любым ожиданием, - это время, которое я полезно трачу на знания, добытые десятками тысяч моих виртуальных друзей.
  Собственно, фейсбучная лента – это и есть мои поздние университеты, в которых вопреки лености и гаснущему любопытству к жизни, я прохожу курс изрядно постаревшего, но всё ещё необученного бойца.
  Если бы не мои фейсбучные «слуги», я бы не знал о премьерах, на которые ни за что не выбрался бы сам, о книгах, которые несмотря на закат эпохи Гутенберга, продолжают печататься в типографиях, о новых фильмах, за анонсами которых теперь, кажется, вообще немыслимо уследить.
  Сегодня я, как всегда, протянул между пальцами пульсирующую френд-ленту и привычно ощутил себя невеждой.
  Я понял, что уже никогда не сумею вернуть себе такую жажду искусства, которой до сих пор одержим мой друг С. Я признался себе в том, что мне не нужно так много кино, как моей подруге О. Я выяснил, что не смогу набить себя чужими стихами так, как заполнили себя трепетные В., Ж. и Г. Но я признателен им за то, что их жадность к культуре греет меня в той жизни, в которой ничего этого нет… Но есть бесконечный серпантин между гор или бескрайняя снежная равнина, где я, зачем-то сердясь на пропадающую связь (как будто она всегда была посреди сопок или поля!) недоумеваю, зачем людям нужно столько искусства!
  Утром я наткнулся на страничку своего давнего знакомого, которого не навещал здесь несколько месяцев и понял, что он уже созрел для борьбы: среди его копипастов не было ни одного пейзажа, ни одного забавного котика или ролика – он живет сейчас среди виртуально сколоченных баррикад и, не выезжая за пределы Садового, готов пролить свою клюквенную кровушку везде, где царит несправедливость.
  Я всегда корил себя за несчётное количество фотографий, которыми телеграфировал сюда из спортзала - но мне чаще всего хотелось прокричать своим друзьям, что беговые дорожки или тренажёры уже давно заждались их, чтобы помочь им измениться. Но после утреннй разминки я забрёл на странички пары знакомых "качков" и понял, что моя автопортретная галерея – ничто в сравнении с их раблезианской широтой: мышцы, мышцы и мышцы: словно ничего другого, кроме этого натруженного мяса в мире нет, словно нет ничего на свете, кроме этого, хотя бы и совершенного мужского тела!
  Я остановлюсь, чтобы не дать повод обидеться тем, кто сегодня не в духе и за моим лукавством не разглядит растерянности – я по-прежнему хочу со всеми дружить и даже не представляю, что бы было со мной, если бы вы вдруг обошли меня своей, уже привычной для меня, дружбой.
  Сейчас, за считанные дни до Нового года, когда лента еще полна пожеланий, я хочу пожелать и вам, и себе быть открытыми ещё не открытому миру, новым знаниям и новым делам. Я хочу, чтобы мы не давали спуску шестёрке наших помощников – вопросам, на которые нам еще предстоит найти ответы.
  Для этого нужно всего лишь признаться себе, что этих ответов у нас всё ещё нет...
Светлая полоса

О напутствиях

     Этот статус не столько о гигиене, сколько о призрачности любой сбывшейся мечты.
     Не помню во всех подробностях одну студенческую байку, но точно помню, что её комическая сердцевина состояла в том, что некий студент не мог справиться с ополчением лобковых вшей и на пике своих нешуточных страданий попадал к некоей бабке, умевшей заговаривать насекомых.
     Текст наговора я зачем-то знаю с тех пор наизусть. И, конечно, не с верой в его возможное применение, а только потому что в его короткой строчке как-то уютно уместилась сама поэзия.
   - Эй, мандавошки, бегите по лунной дорожке!
     Без «лунной дорожки», согласитесь, поэзии там бы и не ночевало.
     Помню и финал этой буколики.
     Заслышав волшебное напутствие, стая снималась с места и улетала. Здесь я могу что-то путать: я до сих пор не уверен в способности этого вида летать.
     Но зато дальше я помню буквально: студент, вдохновившись исчезновением паразитов, провожал их облегченным ворчанием - «на хер, на хер!». И всё вшивое воинство обрадованно возвращалось на место.
     Спустя много лет я вспомнил эту байку, зарегистрировавшись в нескольких социальных сетях.
     И теперь всякий раз удерживаю себя от напутствий.
Слухи

Источник счастья и покоя

    «В том самом 1847 году, когда Франция голодала, живой классик решил жениться. Свою избранницу он нашел под Бердичевым. Это была богатейшая польская помещица Эвелина Ганская, владевшая несколькими тысячами украинских крестьян. Бальзак сел в дилижанс и отправился на родину невесты. Это путешествие стало сюжетом для советского фильма «Ошибка Оноре де Бальзака», снятого на киностудии им. Довженко, в котором николаевская Россия изображалась, естественно, исчадием ада, а пылкий француз — критиком крепостнического режима.
      А вот что Бальзак писал на самом деле в неопубликованном при жизни произведении «Письмо о Киеве»: «Русский крестьянин в сотню раз счастливее, чем те 20 миллионов, что составляют французский народ, иначе говоря, те французы, которые не считаются ни богачами, ни, если угодно, людьми зажиточными. Русский крестьянин живет в деревянном доме, обрабатывает собственный кусок земли, равный приблизительно двум десяткам наших арпанов (в перево»«де на современные меры — примерно 8 га). Урожай, который крестьянин с нее снимает, принадлежит не помещику, а ему самому; взамен крестьянин обязан отработать на помещика три дня в неделю, за дополнительное же время ему платят отдельно... Налоги крестьянин платит ничтожные. В довершение всего помещик обязан иметь большие запасы хлеба и кормить крестьян в случае неурожая. Заметьте при том, что работают крестьяне скверно, так, что для помещиков было куда лучше иметь дело с людьми свободными, которые, подобно нашим крестьянам, трудились бы за плату; зато крестьянин при нынешнем порядке вещей живет беззаботно, как у Христа за пазухой. Его кормят, ему платят, так что рабство для него из зла превращается в источник счастья и покоя... Характер здешних крестьян исчерпывается двумя словами: варварское невежество; эти люди ловки и хитры, но потребуются столетия, чтобы их просветить. Разговоры о свободе они, точь-в-точь как негры, понимают в том смысле, что им больше не придется работать. Освобождение привело бы в расстройство всю империю, зиждущуюся на послушании. И правительство, и помещики — все, кто видит, как мало толку от работы на барщине, — охотно перешли бы от нынешнего порядка к наемному труду. Однако на пути у них стало бы огромное препятствие — крестьянское пьянство... Свободу крестьяне поймут исключительно как возможность напиваться до бесчувствия».
      (Олесь Бузина. «Воскрешение Малороссии»)
Задумался

Попка хочет сахару

Мандельштам«Я настаиваю на том, что писательство в том виде, как оно сложилось в Европе и в особенности в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым я горжусь. Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщины писательского племени. <...>
     Писательство - это раса с противным запахом кожи и самыми грязными способами приготовления пищи. Это раса, кочующая и ночующая на своей блевотине, изгнанная из городов, преследуемая в деревнях, но везде и всюду близкая к власти, которая ей отводит место в желтых кварталах, как проституткам. Ибо литература везде и всюду выполняет одно назначение: помогает начальникам держать в повиновении солдат и помогает судьям чинить расправу над обреченными.
     Писатель - это помесь попугая и попа. Он попка в самом высоком значении этого слова. Он говорит по-французски, если его хозяин француз, но, проданный в Персию, скажет по-персидски: "попка-дурак" или "попка хочет сахару". Попугай не имеет возраста, не знает дня и ночи. Если хозяину надоест, его накрывают черным платком, и это является для литературы суррогатом ночи».
     (Осип Мандельштам, «Четвертая проза»)
Со щетиной

Почём деньги

image

«Он остановил меня на улице.
Подошел, тронул за рукав и, воровато оглядевшись, тихо спросил:
– Не купите?– Что именно? – не понял я.
– Пятерочку…
– Какую пятерочку?
– Вот эту! – и протянул мне новенькую пятирублевую бумажку.
– Фальшивая? – поинтересовался я.
– Нет, почему… – обиделся он. – Самая настоящая…
– А почем пятерочка? – спросил я, еще плохо понимая всю абсурдность такого вопроса.
– За трешку отдам, – сказал он.
Я испуганно посмотрел на него. Это был обыкновенный человек в темном пальто и шляпе. На носу сидели круглые очки, за очками были круглые глаза. Круглые и вроде бы очень честные глаза.
«Розыгрыш! – подумал я. – Обыкновенный розыгрыш. Ну ладно, посмотрим, чем вся эта история кончится…».
Я дал ему три рубля и взял себе пять.
– Спасибо, – тихо сказал он.
– Не стоит, – сказал я. – Всегда рад… Больше нет пятерочек?
– Нет! – вздохнул он. – Пятерочек больше нет… Есть десяточка, но дорогая…
– Почем? – заинтересовался я.
– Семь рублей! – Он произнес эту цифру, испуганно глянул на меня и тут же поправился: – Ладно, отдам за шесть.
– Идет! – сказал я и полез в кошелек.
Я дал ему пятерку и рубль, он протянул мне десятирублевую бумажку»«Я внимательно осмотрел ее. Десятка как десятка! Все водяные знаки, все линии на месте. Явно не фальшивая.
«Что за черт?! – мысленно выругался я. – Ведь он же не пьяный…»
– О, смотрите, у меня теперь есть пятерочка! – радостно воскликнул он. Вы же интересовались… Купите за трешницу?
– Конечно! – согласился я, терпеливо ожидая, чем эта комедия закончится.
Обмен состоялся. Я дал ему три, он мне – пять.
– Трешниками не торгуете? – осведомился я.
– А сколько за них дадите?
– Да по рублю за трешник вроде бы в самый раз, – хрипло произнес я, чувствуя, что в горле появился какой-то комок.
– С удовольствием, – обрадовался он. – Берите оба трешника.
О протянул мне шесть рублей и взял два.
Его лицо светилось от счастья.
– Я бы не продал, – сказал он, – но, как говорится, обстоятельства заставили: деньги нужны.
В это время заскрипели тормоза и возле нас остановилась белая машина с красным крестом. Из нее вышли доктор и два молодых санитара.
Увидев их, человек в шляпе как-то сразу сник, грустно вздохнул и пошел им навстречу.
– Что же вы, голубчик? – с улыбкой сказал доктор. – Опять, значит?
– Не могу! – хрипло крикнул человек в шляпе. – Не могу!!
И покорно сел в машину.
– Возьмите! – сказал я и протянул доктору деньги. – Это его… Черт возьми, как я сразу не догадался, что это душевнобольной?
– Острый психоз! – сказал доктор. – Депрессия!
– Отчего это у него? – спросил я.
– Писатель он, – сказал доктор. – Романист. Роман новый издал. Мыслей там на три копейки, а стоит книжка рубль восемьдесят… Вот его совесть и замучила… Гонорар распродает…
– Бедняга! – вздохнул я и пошел прочь.
Я шел по улице и смотрел себе под ноги. Настроение у меня было скверное. Все время вспоминались его круглые очки, за которыми были круглые глаза. И голос его вспоминался: тихий, чуть-чуть хрипловатый. И застенчивая улыбка.
И еще почему-то вспомнился мой научно-исследовательский институт. И проблема, которую я разрабатываю. И премия, которую мне выдали в конце квартала. И сразу в груди что-то закололо, а в голове переливистым звоном зазвенел колокольчик.
Я остановил первого попавшегося прохожего и, нащупав в кармане пятирублевую бумажку, тихо спросил: «Не купите?..»
(Григорий Горин. «Почем деньги?»)
Портрет Г. Горина работы Бориса Жутовского
Котельня

"Это был законченный фашист..."

    Свиридов«Салон Брик поругивал Маяковского за чрезмерное увлечение агиткой. Надо было прославлять мадам Брик, эту местечковую Лауру. Но, кажется, поэт уже исчерпал тему, что и вызывало неудовольствие.
     Единственное, о ком он писал хорошо, — это Ленин, Дзержинский, дип-курьер Нетте. Не был обойден вниманием и Сталин, тогда еще только-только входивший в славу.
     Кого только он не опаскудил: Лев Толстой (и неоднократно), Пушкин, сначала отвергаемый, а потом обгаженный снисходительным восторгом, Станиславский (физического истребления которого он требовал на одном из собраний), Булгаков, про которого он писал стихи-полицейский донос, Шаляпин, Горький, Есенин, Клюев и «крестьянские» писатели, которых он сравнивал с собаками, А. Н. Толстой, Рахманинов — «невыносимая мелодизированная скука», Глазунов, выжитый ими из России, в конце концов. Маяковский был поэт Революции, и не он один, тоже — Блок, Есенин, А. Белый, но только он один стал поэтом Власти.
     Это был по своему типу совершенно законченный фашист, сформировавшийся в России, подобно тому, как в Италии был Маринетти. Сгнивший смолоду, он смердел чем дальше, тем больше, злобе его не было пределов. Он жалил, как скорпион, всех и все, что было рядом, кроме Власти и Полиции, позволяя себе лишь безобидные для них намеки на бюрократизм, омещанивание и т. д. Наконец, в бешенстве, изнемогая от злобы, он пустил жало в свою собственную голову. На его примере видно, как опасен человек без достаточного своего ума, берущийся за осмысление великого жизненного процесса, который он не в состоянии понять, ибо живет, «фаршированный» чужими идеями. Это человек, якобы «свободный», а в самом деле «раб из рабов», ибо не в состоянии не только осознать, но даже и подумать о своем жалком рабском положении. Его честолюбие, вспухшее, как налимья печенка, от ударов прутьями (так делают, говорят, повара) и сознательно подогреваемое теми людьми, коим он служил, задавило в нем все остальные чувства. Человек, продавшийся за деньги (или честолюбие), лишен любви, ибо одно исключает другое. Сколько вреда нанесли эти люди, и как их несет на своих плечах современное зло. Оно благословляет и плодит только им подобных».
     (Г. Свиридов, «Дневник»)
Со щетиной

Бесстыжие

Наблюдатель

     Вот этим фото я давеча анонсировал программу "Наблюдатель", которая по уверению некоего Станислава и девушки Насти должна была появиться на будущей неделе на канале "Культура".
     Вместо неё я вместе с чудесным видом за окном появился вчера в программе "Ты не поверишь!" на канале НТВ, сотрудники которого не в первый раз зачем-то выдают себя за представителей других, еще не потерявших стыд каналов.
     Разговор перед камерой, как и просили, вёлся о социальных сетях, а когда меня поблагодарили за съемку и оператор стал собирать какие-то лишние шнуры, бесстыжая девочка Настя, застёгивая курточку, спросила меня об откровениях странноватого парикмахера, осчастливившего на днях своими небылицами одну известную желтую газету.
     Со своим недоумением я и попал в эфир канала, с которым давно зарекся сотрудничать.
     Морали у этой басни не будет.
     Какая тут может быть мораль...
     А вот телевизионщиков я хочу спросить: вам это как? Что вообще прикажете с этим делать? Есть ли у нас какой-то журналистский устав, который устанавливает для бесстыжих запрет на профессию?
     Телефоны бессовестных Насти и Станислава, естественно, молчат.
     Телефон моего знакомого юриста, слава богу, работает...