Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Мент

Из дневника Котельника

Прочитал в одном блоге про выставку Шишкина: «Вот ведь известно всем: умом Россию не понять – а Шишкин понял: ничего в ней нет особенного…
  Как же – ничего? В ней много особенного. Москва все больше похожа на Лас-Вегас, а на дальних рубежах бег времени остановился, и странная способность моей земли никак не меняться снова оставляет ее непонятой.
  Ночью, на границе с Читинской областью водитель резко сбросил газ: песок на дорожном покрытии закончился в Бурятии. Встали на перевале в стороне от Петровска Забайкальского. Длинную фуру перед нами развернуло на гололеде поперек дороги. Образовалась немереная пробка с обеих сторон. Простояли часов шесть. Мужики подходили к фуре по свежему морозцу, деловито перебрасывались репликами, оставляя на студеном воздухе вопросительные знаки белого пара. В восемь утра какой-то тяжеловоз зацепил застрявшую фуру, освободил проезд, и мы поехали дальше.
  Гололед закончился за последним перевалом.
  Саша, организатор из Читы, ждал на въезде в город. Он ворвался в автобус с мольбой:
  - Пожалуйста, поедем сразу на телевидение! Я вас очень прошу. Я обещал. Они давали рекламу!
  Мне известна паника всех мужчин такого типа. Они говорят с надрывом. У них всегда случается форс-мажор. Они вечно спешат, но опаздывают. У них все срывается, но, в конце концов, вопреки всему состоится. Они несутся в аэропорты, предупреждая службы о том, что задержатся, они переносят концерты, потому что у них никогда ничего не начинается вовремя. Они пьют и гуляют до рассвета, а за завтраком заказывают обязательные двести грамм, чтобы все навалять и напутать и снова нестись в аэропорт, не выпуская из рук мобильник, названивая всем, чтобы опять навалять и напутать, замутить все, что можно сделать точно и без огрехов.
  Не заезжая в гостиницу, приехали на телевидение, где все бегали, но к эфиру ничего не было готово.
  - Сейчас придет косметолог и все сделает! – истерически повторял Саша и все время куда-то отлучался.
  Косметологом он называл гримера. Им оказалась редактор программы, у которой я попросил дать мне возможность просто смочить волосы и причесаться у зеркала. <...>
  Отправились в Дом офицеров. Выяснилось, что здесь, как и в Улан-Удэ, будет аншлаг. Ждут губернатора и военачальников.
  Саша сновал за кулисами, курсируя между охранниками, вахтершей, своими помощницами, появившимися осветителем и радистом, отдавая неясные приказы, вскидывая ручки, изображая совершенный цейтнот и усиливая суматоху, которую сам только что создал из ничего на пустом месте. <....>
  Из Читы после недолгого банкета в баре «Бавария» отправились в Краснокаменск. Я хорошо запомнил эту дорогу еще четыре года назад, когда на разбитой «Волге» директора филармонии мы ездили туда в прошлый раз.
    Директор со своим коллегой из Владивостока, затеявшим безумный маршрут, уговорили тогда за поездку две бутылки водки. Я держал ноги на приборной панели, чтобы вконец не окоченеть, а по приезде мы оставили нашего читинского патрона и его амурского коллегу совершенными тюфяками до ночи в гостинице.
  В этот раз дорога вышла такой же безрадостной. Мы останавливались на пути, выходя по надобности, затем – чтобы дать гаишникам на посту посмотреть на меня, и еще раз – чтобы заправиться соляркой. Однажды высвеченную фарами дорогу перебежал юркий суслик или сурок, а потом по трассе, схваченной первым снегом, протрусила лиса. Во время одного из перекуров заметили комету.
  - Во, летающая тарелка. Точно, смотрите – тарелка, – сказал водитель Миша, когда сгоревший болид оставил после себя почти прозрачное облако.
  Оставшиеся 80 км до Краснокаменска мы ехали по ребристой «стиральной доске» немыслимой полосы, петлявшей в вымороженной степи. Луна остановилась в квадратике между двумя занавесками и долго плыла со мной под музыку Моцарта в наушниках плеера. Отчаянно дуло из задней двери, которую подстраиваясь под наши правила, вырезают в корейских автобусах специально для покупателей из России. <....>
  За окном тянулась седая равнина. А сопки впереди собирались как шлемы могучего воинства Чингисхана. Где-то здесь наверняка пролегал его победный маршрут. Здесь гарцевали его послушные кони. Здесь когда-то пылали жаркие костры. <...>
  Последние километры пути вышли по свежему асфальту. Мы остановились перед единственной в городе гостиницей.
  После концерта опять был банкет. На этот раз в пустом ресторане, закрытом для посетителей. Мы немножко выпили и закусили. Отправились спать. Читинский администратор еще оставался за столом, продолжая многодневный марафон свершений и отмечаний.
  На следующий день, в назначенный час отъезда, мы не могли найти его.
  Вышли в восемь вечера из гостиницы, потоптали свежий снежок, пока не догадались позвонить Саше на мобильный.
  Из трубки донесся нетвердый лепет про неверно назначенное время отъезда.
  Оказывается, финал гастролей читинский промоутер отметил еще и во Дворце с двумя своими наперсницами – деятельницами культуры.
  Через полчаса около автобуса остановилось местное такси, из которого нетвердой походкой вышел Саша, стал торопить нас с отправкой, но я остановил его:
  - Это хамство. Вы позволяете себе пить третий день подряд, превращая простые вещи в сложные. Я не должен был видеть вас пьяным ни одной минуты. Вы можете пить сколько угодно, когда отправите нас в Москву.
  Вряд ли он понимал, о чем я говорю.
  В автобусе он залег на помосте, сооруженном над задними рядами кресел, да и не просыпался до самого въезда в Читу.
  Снова до федеральной трассы ехали по раздолбаной дороге. 80 километров беспощадного русского пути. Высыпали когда-то гравий на проторенную в степи тропинку, и все! Но здесь же рядом добывают дорогущий уран! В этих краях сидит Ходорковский, карманных денег которого когда-то хватало, чтобы замостить эту бессмысленную дорогу!
  Конечно, встали тут же, как только выехали на трассу! Наружное колесо автобуса продырявило острым камнем.
  Водители выкатили запаску.
  Обратный путь вышел короче. Засветло миновали три перевала, когда на подступах к Чите за гольцами выступила тайга.
  Мы заехали за авиабилетами к одной из Сашиных помощниц на окраине города, где увидели совершенно неприглядную картину жуткого бездорожья, изрытых и неухоженных дворов, страшного уныния серых построек.   Типовые советские пятиэтажки в оформлении всхолмленных пустырей, изрытого асфальта и мрачной подсветки.
  В аэропорту наш администратор, кажется, пришел в себя. Помчался в здание с авиабилетами. Но скоро вернулся.
  - Ваш самолет улетел, – скорбно сказал он. – Я не должен был прибавлять шесть часов ко времени, указанному на билетах. Там стояло местное время.
  Мы обмякли.
  - Есть рейс через Новосибирск. Но есть еще один – без пересадки. Я сейчас все улажу. Дайте мне ваши паспорта.
  Минут через десять он снова стоял перед автобусом.
  - Ну, слава Богу, все в порядке. Везде нужно иметь хороших знакомых. Вы летите в одиннадцать часов. И прямо на Москву. Идемте в вип-зал.
  В вип-зале, больше похожем на обычный накопитель, выяснилось, что полетим мы все же с посадкой в Красноярске, что Саша опять все напутал: в Москве мы приземлимся в 17 часов.
  Рейс, известное дело, задержали.
  В Красноярске, в холодном аэропорту, тоже просидели около трех часов.
  В Москву летели дольше обычного, много раз кружили над ней: два дня над столицей висел туман, собравшиеся в небе стальные птицы ожидали разрешения на посадку. Приземлившись, долго ждали трапа. Потом полчаса пришлось простоять у самолета, потому что наземные службы не успевали развезти всех вернувшихся в стольный град путешественников.
  Я приехал в Котельники ни живой ни мертвый.
  В дневниках хватило бы одной записи. «Вернулся из гастролей в Забайкалье.

  8 октября 2007 г.
Со щетиной

"Я тебе дам пхай... говно собачье..."

    «Первый раз я увидел Никиту Сергеевича Хрущева при открытии одного из подземных (подуличных) переходов на улице Горького. Сама идея переходов пришла в голову Хрущева после его визита в США. Очень она ему понравилась, и он решил претворить ее в действительность.
     И вот выхожу я как-то из Проезда МХАТа на улицу Горького. На углу застыла небольшая толпа. Суетятся взволнованные официальные лица, одетые как манекены. Нетерпеливо смотрят в сторону Красной площади. Явно кого-то ждут.
     И вот вижу, действительно, – несется «членовоз», резко тормозит и из него вылезает Хрущев. В шляпе, которая давит на уши, и в серо-голубом костюме.
     Толпичка напряглась. И вдруг от нее отделяется мужичонка, простирает руки вверх и с криком: «Господи!» начинает пятиться перед Никитой Сергеевичем. Пятился, пятился, и, желая, наверное, выраз
ить верноподданнический восторг, завопил:
     – Хинди – руси! Пхай-пхай!
     Хрущев остановился, побагровел и заорал на всю улицу Горького:
     – Ах ты, пьянь! Ах ты, рожа! А пошел ты на..! – И выкрикнул известный адрес.
     Мужичонка нырнул в толпичку и растворился в ней. А Никита Сергеевич никак не мог успокоиться:
     – Вот пьянь! Я те дам пхай… говно собачье.
  И, выкрикивая, притоптывал коротенькой ножкой в какой-то странной кустарной босоножке, и звук босоножка издавала необычный: блямкающе звонкий. И я увидел, что босоножки подбиты железными подковками.     Экономный был мужик Никита Сергеевич.
Кто-то из официальных лиц подскочил к нему с подушечкой, на которой лежали огромные ножницы.
     – Никита Сергеевич, пожалуйста!
     – А побольше не могли найти? Ведь надорваться можно! Я те дам пхай, морда пьяная… – И пошел по ступенькам вниз разрезать ленточку.
     И тут с визгом подлетели черные машины. Из них стали выскакивать плотные ребята в одинаковых костюмах.
     – Где он?! Где он?
     Вся толпа молча показала пальцем в преисподнюю улицы Горького. Ребята ринулись туда.
     А в это время Хрущев вышел с другой стороны, сел в подкатившую машину и умчался в Кремль. Охрана так и не настигла его.
     А переход был открыт».
     (Лев Дуров, «Грешные записки»)
Со щетиной

Помощь зала

     Послезавтра на несколько дней по пути домой (если аэропорт Бен-Гурион будет работать в штатном режиме) ко мне заедут брат с женой. Мой стаж столичного краеведа и пешехода давно закончился. Что бы вы показали своим гостям в современной Москве: куда рванули пешком, куда отправились бы на автомобиле, где бы решили перекусить, где послоняться, где скоротать семейный вечер?
      Понятно, что кое-что я уже приготовил для них. Но и лукавить не буду: ту Москву, по которой я бродил пешком, закатали в крутые горки. Я, честно, иногда зажмуриваюсь, когда проезжаю по ней...
     Подскажите, как бы вы выстроили маршрут, имея в виду обещанные жару и пробки...
     Спасибо.
Со щетиной

Жванецкий

Ялта

80 лет сегодня Михаилу Жванецкому. Даже поперхнулся написать такое. Юбиляр нисколько, как вы понимаете, не в ладах с такой арифметикой. "Если его в тихом месте..." О! Отличная идея! От каждого поздравляющего - по любимой цитате из классика! Ну, держитесь, Михаил Михайлович! Мы - поехали!
Со щетиной

Помощь зала

     Дорога в Москву длинная. Пока я привычно глотаю пыль своей электронной библиотеки, мои спутники упражняются в версификаторстве: "издалека быстро течет река Истра", "издалека бодро течет река Одер", "издалека прямо течет река Кама", "издалека кисло течет река Висла".
     Нам еще два часа пути. Не поддержите?
Со щетиной

Воскресное чтение

   «Когда же к концу знаменитого года в Городе произошло уже много чудесных и странных событий и родились в нем какие-то люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выглядывающие из-под солдатских серых шинелей, и люди эти заявили, что они не пойдут ни в коем случае из Города на фронт, потому что на фронте им делать нечего, что они останутся здесь, в Городе, Тальберг сделался раздражительным и сухо заявил, что это не то, что нужно, пошлая оперетка. И он оказался до известной степени прав: вышла действительно оперетка, но не простая, а с большим кровопролитием. Людей в шароварах в два счета выгнали из Города серые разрозненные полки, которые пришли откуда-то из-за лесов, с равнины, ведущей к Москве. Тальберг сказал, что те в шароварах — авантюристы, а корни в Москве, хоть эти корни и большевистские».
   (Михаил Булгаков, «Белая гвардия»)
Со щетиной

Партнеры Райкина

Ляховицкий, МаксимовНа Алтае 1На Алтае 2

    А вот Максим Райкин взял псевдоним "Максимов", потому что работал в одном театре со своим знаменитым старшим братом. Потом, вместе с Ляховицким - на мой взгляд, лучшим партнером Аркадия Исааковича, они переехали в Москву и работали на столичной эстраде в дуэте. Владимир Наумович Ляховицкий совершил еще одно перемещение по карте: вслед за дочерью, Ниной, он уехал в Германию в начале 90-х гг. Обоих райкинских партнеров уже, к сожалению, нет на свете. Но их истории пока еще хранятся в моей памяти. Когда-нибудь, если меня не спугнет очередная ругань в комментах, очередь дойдет и до них...
Светлая полоса

Вопрос

      В ином случае это могло было быть засчитано как розжиг. Но, видит Бог, как я бегу от этих сетевых страстей: от незавизированных интервью, от новых разоблачений, от разборок у гроба - стараюсь ни рукой, ни ногой не вляпнуться в чужой плевок или струйку желчи, но всякий раз, натыкаясь на фразу, обращенную к огромному - тому или другому - куску на карте: "там люди хорошие", никак не могу ясно определиться с тем, какие именно свойства заставляют нас так говорить о них. Почему нам никогда не придет в голову сказать так вообще о москвичах, и, например, ничто не помешает так подумать о петербуржцах... Вот правда, мне ведь редко приходится сталкиваться с открытым недоброжелательством тех, кто принимает меня на гастролях, но отчего же везде за Уралом - в Сибири ли, на Колыме ли, на Сахалине или Камчатке ты безошибочно чувствуешь это отличительное качество радушия (совсем не сопряженное с лестью или особенным заискиванием), которое не всегда замечаешь в Центральной России или в Москве... Не знаете, как это определить?
Со щетиной

Шаблон для письма

БедныйМосква, Кремль 3 сентября 1932 г.
Дорогой Иосиф Виссарионович!
Моя личная жизнь, загаженная эгоистичным, жадным злым, лживым, коварным и мстительным мещанством, была гнусна. Я сделал болезненную, запоздалую попытку вырваться из грязных лап такой жизни. Это — мое личное. Пусть оно будет вынесено за стены Кремля — личное. Я умоляю ЦК, умоляю Вас: не смешивайте меня с личным, размежуйте меня с личным, отделите меня от него, сохраните меня, как испытанную и не отработанную еще рабочую силу. Мне через семь месяцев — 50 лет. Насколько меня — при надорванном здоровье — еще хватит, я бы хотел еще поработать, поработать крепко, чтобы достойно завершить свою революционную службу. (Демьян Бедный - Сталину, "Б.Сарнов, Сталин и писатели").
Smile

Максакова

МаксаковаМаксакова2

     Прибирая сегодня пыльную полку, вспомнил вдруг про один из дней рождения Максаковой в тот год, когда премьера «Милого» была позади, и я уже хорошо знал дорогу к ее гостеприимному дому. Тот вечер мне захотелось запомнить по минутам, я мечтал о том, чтобы где-то в нерушимом уголке памяти навсегда остались лица необыкновенных, родных до боли людей – Яковлева, Ефремова, Коноваловой, Кваши… За дальним торцом стола сидела Селезнева, и я поражался тому, что героиня Гайдая оказалась совсем другой, чем я ее представлял – такой же живой, но с другим, умным и даже хитрым блеском в глазах. Олег Николаевич Ефремов, который сидел справа от меня, к середине вечера вдруг нашел во мне благодарного слушателя и рассказывал мне что-то про пушкинского «Годунова». Увы, я мог только отчаянно кивать ему и понимал, что вряд ли могу оказаться ценным для него собеседником.
     Про Максакову можно рассказывать долго: вспоминать про ее участие в людях, про необычный юмор, про редкую щедрость. Но для этого нужно взять разбег, которого трудно достичь в подписи под двумя фотографиями. Впрочем, в ней уместится моя благодарность ей – за актерские и житейские уроки. Из забавного вспомнилась почему-то совершенная глупость: как в Саратове, семеня по гололеду к трапу, мы навернулись на застывшей луже, и я, не успев опомниться, в одно мгновение зарылся в ее огромной шубе, даже не почувствовав боли от приземления. Потом помог ей подняться и удивился, услышав вместо ожидаемого кряхтения ее густой смех, который время от времени неожиданно возобновлялся и в самолете. Когда мы приземлились в Москве, она встала с кресла и захохотала так, что я подумал, что с ней не все в порядке. «Посмотри, - басом сказала она, - в какой луже я, дура, сидела". Я глянул на сиденье и обомлел. Спасительный мех и вправду не дал ей почувствовать внесенный в салон внушительный кусок льда, превратившийся во время полета в растаявшую под ней лужицу…