Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Скрестив руки

К слову

  Время собирать камни приходит, когда уже трудновато нагибаться.
  Но оставлять их разбросанными - тоже не дело. Они причиняли боль. От них не всегда можно было увернуться. Они увесистее и злее, чем брошенные ровесником снежки.
  Для взрослых метателей камней должно быть непреложное табу - дети. В ином случае можно не сомневаться, что обратка долетит и до могилы.
  Вопросы всё те же: стоит ли потом собирать эти камни прилюдно? И ясно же, что поза, в которой пожилая женщина наклоняется за камнем, не так изящна, как поза, в которой девочка рисует мелом "классики".
  Откровения, напечатанные на бумаге, вряд ли так уж отличаются от телевизионных признаний. Филантропии ни там, ни здесь не бывает: редкий писатель не знает, что за мемуары положены гонорары.
  И потом, стоит ли набрасывать новую кучу камней тем, кто пуляет их, полагая себя безгрешными?
Со щетиной

Сакраментальный вопрос

  А в конце беседы, когда уже иссякли все темы, которые можно обсудить с человеком, который не водит машину, не умеет сложить простые дроби, почти теряет сознание, когда водоточит закрытый кран, они делают хитрое лицо и с чувством первопроходцев спрашивают меня: "А теперь скажите, какой вопрос вы хотели, чтобы задали вам мы?"
  Сегодня утром меня вдруг осенило: почему я убегал от дяди Геселя в летние каникулы, когда он, брат моего отца, преподаватель физики и математики, просто от избытка чувств предлагал мне порешать какие-нибудь задачки? Как получилось, что в семье, где не было ни одного гуманитария, мы с братом сделались дирижёром и артистом? Скольких глупостей я избежал бы, если бы умел логически мыслить, а не сначала поступать, а потом думать?
  Папы и мамы! Радуйтесь тому, что ваши дети рисуют и поют, и с выражением рассказывают стихотворения, но начинайте тревожиться, когда заметите, что учебник по арифметике остается у ваших детей с неразрезанными страницами.
  Знайте, что в лучшем случае ваши дети станут журналистами! А это едва ли лучший удел, чем быть артистами: плакать из-за ерунды, метаться, когда вылетят пробки или спешить на передачи, которые приличному человеку даже не подобает смотреть.
  Я сегодня задал себе страшный вопрос: ну, почему, почему я стал гуманитарием?
Бицепс

Ждать и догонять

  Ждать хуже, чем догонять. У меня не хватает дыхалки ждать. Как это вообще можно сравнивать? Я догоню любую хорошую новость, если буду знать, куда бежать за ней. Но я теряю дыхание, когда мне напоминают про три положенных года, чтобы выйти встречать эту дуру на порог. Сколько мне еще осталось три по три по три, чтобы ждать, ждать и ждать... и захлёбываться совсем не терпеливым терпением?
  Скажите, куда бежать, и я истрачу последние запасы в лёгких, чтобы догнать одну стоящую роль, спокойствие за своих близких, мир между двумя озверевшими от ненависти соседями.
  Три года - это очень много в моем возрасте.
  Я внимательно заглядывал в глаза, намекавшие мне на то, что судьбу надо брать в свои руки: сочинять самому тексты, рожать детей из пробирок в собственной морозилке, звонить Спилбергу или молиться Богу, которого замучили цитатами, как покойную Раневскую, не вручавшую никому даже четверти скрижалей, затасканных её бесстыжими моисеями. Бл*дь, у этих терпеливых даже не дрожат веки, когда они советуют мне эту чушь.
  Лучше всего не встречаться с этими бодряками посреди ненастного дня: они врут подлее, чем метеорологи, которые в самую гнусную хлябь обещают солнце веселыми смайликами, именно тогда, когда я хочу видеть его выкатившимся изнутри - от самой первой доброй новости, которую я, бля буду, догоню, пока вы советуете мне её дождаться...
Со щетиной

Сукины дети

  Знакомый журналист прислал мне вчера большое интервью с нашей общей знакомой. То есть, знакомой настолько, что, кажется, ровно такое же интервью за неё при надобности мог бы дать и я.
  Впрочем, не сомневаюсь, что, окажись на моём месте она, в поисках ответов ей тоже не пришлось бы шарить по карманам.
  Жизнь когда-то развела меня с ней и недавно зачем-то свела снова: последнее решение выбрал я - мне показалось, что, приготавливаясь к инобытию, неплохо было бы снять с шеи ожерелье из былых раздоров.
  Вчера ночью я промотал все четыре части занятного разговора и убедился, что нет на свете лукавее профессии, чем наша, что лучшие роли для себя написали мы сами! Мы сами и сыграли их - в наших лучших и порою блестящих беседах с журналистами.
  Только там мы по-настоящему трогательны, только там мы бываем победительны и правы. Только в них мы противостоим всему миру - подлому и бездушному, а главное, такому же бесталанному, как наши коллеги и те, кто когда-то имел наглость без восторга отозваться о нас.
  Интервью - это единственный жанр, в котором у нас нет соперников: разве можно так заслушаться какого-нибудь комбайнёра, который ещё не научился врать?
  Я вдруг поймал себя на том, что в которой раз слышу совершенно незнакомую версию знакомой чуть ли ни по минутам жизни - жизни, в которой не было ни собственной слабости, ни вранья... Ни измен, ни предательства и даже коварства.
  Светлый, иногда беспомощный взгляд... Непрошеная слезинка. Совершенно обезоруживающая улыбка. Сукины дети! О, какие же мы сукины дети!
  Я, кажется, объявлю мораторий на собственные интервью. Мне надо сделать ревизию.
  Я должен срочно проверить, смогу ли я ещё пару лет держать этот непорочный взгляд...
Со щетиной

Они плакали, а я не понимал почему...

    В 1941 году я неожиданно заболел туберкулезом. Был здоровым ребенком, и вдруг такое. Видно, где-то заразился. Мама пробила для меня путевку в детский санаторий в Алупке. Туда я приехал 30 мая 1941 года, а 21 июня благодаря целебному воздуху и прекрасным врачам уже был здоров. Пора было выписываться, но тут началась война.
     Сначала никто не понял масштабов беды. Учительница говорила, что победа практически на пороге, а немцы подходили к Киеву…
     Родители уехали в Ташкент, к отцовской сестре Нюре. Когда-то ее, 14-летнюю красавицу, похитил в Одессе татарин Василий Шамсудинов, увез в Узбекистан. Оттуда мама бомбардировала телеграммами санаторий, умоляла выслать ребенка в Ташкент. Но как?! Всех нас спешно эвакуировали в Карачаево-Черкесию, под Теберду. На громадном пароходе, с пулеметом на палубе, мы плыли через Керченский пролив. Нас, детей, спустили в трюм, раздали по дольке лимона, чтобы не укачивало, и заперли в темноте. Страшно не было, мы болтали, веселились, пока где-то вдали что-то бухало. Это я потом понял, что нас бомбили. До Теберды добрались без потерь, разместились в здании местной школы. Туда-то и пришло письмо от мамы с мольбой прислать меня к ней.
      Воспитательницы сшили мне синюю бархатную безрукавку и шапочку с ушками и сказали: «Миша, ты отправляешься в Ташкент, к своей семье». Пока ехали на вокзал, они плакали, а я не понимал почему, ведь я еду к маме! Сажая меня в теплушку, они сунули мне в руки мешочек с сахаром и 200 рублей и попросили каких-то тетенек за мной присмотреть — нам предстояло ехать целый месяц. Когда наконец добрались до Ташкента, те женщины провели меня по указанному на бумажке адресу.
      Став старше, я узнал, что через две недели после моего отъезда в Теберду пришли немцы и первым делом расстреляли главврача с женой, уничтожили всех детей в нашем санатории и воспитателей. Не осталось никого".
     (Интервью М. Светина "Теле. ру")
Задумался

Ребенок от человека с другими взглядами

   «В 1937 году я забеременела. Мне очень хотелось ребенка от Бори, и нужно было иметь большую силу воли, чтобы в эти страшные времена сохранить здоровье и благополучно сохранить беременность до конца. Всех этих ужасов оказалось мало. Как-то днем приехала машина. Из нее вышел человек, собиравший подписи писателей с выражением одобрения смертного приговора военным «преступникам» – Тухачевскому, Якиру и Эйдеману. Первый раз я увидела Борю рассвирепевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал: «Чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего не известно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу!» Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет».
     Тогда я удивилась его жестокости, но пришлось, как всегда в таких случаях, ему подчиниться. Он снова вышел к этому человеку и сказал: «Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе», – и с этими словами спустил его с лестницы».
     (Пастернак З.Н. «Воспоминания»).
Со щетиной

"Я тебе дам пхай... говно собачье..."

    «Первый раз я увидел Никиту Сергеевича Хрущева при открытии одного из подземных (подуличных) переходов на улице Горького. Сама идея переходов пришла в голову Хрущева после его визита в США. Очень она ему понравилась, и он решил претворить ее в действительность.
     И вот выхожу я как-то из Проезда МХАТа на улицу Горького. На углу застыла небольшая толпа. Суетятся взволнованные официальные лица, одетые как манекены. Нетерпеливо смотрят в сторону Красной площади. Явно кого-то ждут.
     И вот вижу, действительно, – несется «членовоз», резко тормозит и из него вылезает Хрущев. В шляпе, которая давит на уши, и в серо-голубом костюме.
     Толпичка напряглась. И вдруг от нее отделяется мужичонка, простирает руки вверх и с криком: «Господи!» начинает пятиться перед Никитой Сергеевичем. Пятился, пятился, и, желая, наверное, выраз
ить верноподданнический восторг, завопил:
     – Хинди – руси! Пхай-пхай!
     Хрущев остановился, побагровел и заорал на всю улицу Горького:
     – Ах ты, пьянь! Ах ты, рожа! А пошел ты на..! – И выкрикнул известный адрес.
     Мужичонка нырнул в толпичку и растворился в ней. А Никита Сергеевич никак не мог успокоиться:
     – Вот пьянь! Я те дам пхай… говно собачье.
  И, выкрикивая, притоптывал коротенькой ножкой в какой-то странной кустарной босоножке, и звук босоножка издавала необычный: блямкающе звонкий. И я увидел, что босоножки подбиты железными подковками.     Экономный был мужик Никита Сергеевич.
Кто-то из официальных лиц подскочил к нему с подушечкой, на которой лежали огромные ножницы.
     – Никита Сергеевич, пожалуйста!
     – А побольше не могли найти? Ведь надорваться можно! Я те дам пхай, морда пьяная… – И пошел по ступенькам вниз разрезать ленточку.
     И тут с визгом подлетели черные машины. Из них стали выскакивать плотные ребята в одинаковых костюмах.
     – Где он?! Где он?
     Вся толпа молча показала пальцем в преисподнюю улицы Горького. Ребята ринулись туда.
     А в это время Хрущев вышел с другой стороны, сел в подкатившую машину и умчался в Кремль. Охрана так и не настигла его.
     А переход был открыт».
     (Лев Дуров, «Грешные записки»)
Со щетиной

Иосиф Цыпин, мамин брат

     Ничего, кроме этой записи в Книге памяти и нескольких фотографий, которые я только недавно получил от рассеянных по свету родственников, о моем родном дяде, Иосифе Цыпине, не сохранилось. Мама только вспоминала, что я очень похож на него в его детские годы.
     Он погиб в первые дни войны, не прожив и двадцати трёх лет.

Цыпин 1
Цыпин 2
Цыпин 3
Цыпин 4
Цыпин 5
Со щетиной

Мой брат Иванов

image

     Какая-то злая ирония заключена в том, что мой двоюродный брат по фамилии Иванов живёт теперь в Германии.
     В шесть лет он впервые услышал немецкую речь. В день, когда в Горы, куда они бежали из родного местечка, вошли немцы, на краю большого обрыва расстреляли его отца, моего родного дядю, Мотю Шифрина.
    Тётя Лана, светловолосая и голубоглазая женщина, спасла жизнь себе и своему сыну, сначала назвавшись, а потом и выправив документы на фамилию Иванова.
     Вчера мы встретились с Герой во Франкфурте.
     Его историю вы прочитаете по ссылке здесь
     Если завтра вам захочется поскулить и пожаловаться на свою жизнь, прочитайте её еще раз.

P.S. На детском снимке запечатлены моя сестра Ася, которую мне не пришлось увидеть, и другой мой брат Гера — Шифрин. Фотография была сделана незадолго до войны. Прошу прощения у читателей и родственников за эту ошибку.
Вот вам

Мне, право, неловко

     Иногда столичные креаклицы, попрекающие меня незнанием жизни страны, срываются в такой надушенный пафос, что из него облачком вырастает лик блаженного и лысого, как младенец, оборзевателя Киселева. Мне делается не по себе: сходство с девицами на самом деле разительное: девицы так же надменно кривят рот. И так же сердито, как он, за все отчитывают...
     После таких внушений собственный путь длиною в 35 лет по весям, по оставленным Богом городкам, мимо деревень, по сахалинскому бездорожью, по БАМу - без них, ангелицами сидящими на плечах, начинает казаться неполным, убыточным...
     Ну да! Ведь это они спускались в шахты, выступали в гулких ангарах, просыпались от драк в общежитиях еще не помеченных на карте городов! Это они выслушали за меня тысяча и одну историю на полустанках, в разбитых вагонах, за сдвинутыми в поле столами... Это они прочли бессчетное количество писем, жалоб, криков о помощи, копий исков и каких-то судебных решений. Они отправляли за меня переводы, посылки, бандероли. Только они все эти годы звонили адвокатам, гаишникам или детским врачам.
     Мне, право, неловко...
     И я, ей-богу, не знаю, что бы мы все делали без вас, наши милые праведницы! Наши тургеневские девушки! Наши общие чеховские сёстры... Так и не доехавшие до Москвы...