Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Бицепс

Ждать и догонять

  Ждать хуже, чем догонять. У меня не хватает дыхалки ждать. Как это вообще можно сравнивать? Я догоню любую хорошую новость, если буду знать, куда бежать за ней. Но я теряю дыхание, когда мне напоминают про три положенных года, чтобы выйти встречать эту дуру на порог. Сколько мне еще осталось три по три по три, чтобы ждать, ждать и ждать... и захлёбываться совсем не терпеливым терпением?
  Скажите, куда бежать, и я истрачу последние запасы в лёгких, чтобы догнать одну стоящую роль, спокойствие за своих близких, мир между двумя озверевшими от ненависти соседями.
  Три года - это очень много в моем возрасте.
  Я внимательно заглядывал в глаза, намекавшие мне на то, что судьбу надо брать в свои руки: сочинять самому тексты, рожать детей из пробирок в собственной морозилке, звонить Спилбергу или молиться Богу, которого замучили цитатами, как покойную Раневскую, не вручавшую никому даже четверти скрижалей, затасканных её бесстыжими моисеями. Бл*дь, у этих терпеливых даже не дрожат веки, когда они советуют мне эту чушь.
  Лучше всего не встречаться с этими бодряками посреди ненастного дня: они врут подлее, чем метеорологи, которые в самую гнусную хлябь обещают солнце веселыми смайликами, именно тогда, когда я хочу видеть его выкатившимся изнутри - от самой первой доброй новости, которую я, бля буду, догоню, пока вы советуете мне её дождаться...
Со щетиной

Сукины дети

  Знакомый журналист прислал мне вчера большое интервью с нашей общей знакомой. То есть, знакомой настолько, что, кажется, ровно такое же интервью за неё при надобности мог бы дать и я.
  Впрочем, не сомневаюсь, что, окажись на моём месте она, в поисках ответов ей тоже не пришлось бы шарить по карманам.
  Жизнь когда-то развела меня с ней и недавно зачем-то свела снова: последнее решение выбрал я - мне показалось, что, приготавливаясь к инобытию, неплохо было бы снять с шеи ожерелье из былых раздоров.
  Вчера ночью я промотал все четыре части занятного разговора и убедился, что нет на свете лукавее профессии, чем наша, что лучшие роли для себя написали мы сами! Мы сами и сыграли их - в наших лучших и порою блестящих беседах с журналистами.
  Только там мы по-настоящему трогательны, только там мы бываем победительны и правы. Только в них мы противостоим всему миру - подлому и бездушному, а главное, такому же бесталанному, как наши коллеги и те, кто когда-то имел наглость без восторга отозваться о нас.
  Интервью - это единственный жанр, в котором у нас нет соперников: разве можно так заслушаться какого-нибудь комбайнёра, который ещё не научился врать?
  Я вдруг поймал себя на том, что в которой раз слышу совершенно незнакомую версию знакомой чуть ли ни по минутам жизни - жизни, в которой не было ни собственной слабости, ни вранья... Ни измен, ни предательства и даже коварства.
  Светлый, иногда беспомощный взгляд... Непрошеная слезинка. Совершенно обезоруживающая улыбка. Сукины дети! О, какие же мы сукины дети!
  Я, кажется, объявлю мораторий на собственные интервью. Мне надо сделать ревизию.
  Я должен срочно проверить, смогу ли я ещё пару лет держать этот непорочный взгляд...
Со щетиной

Они плакали, а я не понимал почему...

    В 1941 году я неожиданно заболел туберкулезом. Был здоровым ребенком, и вдруг такое. Видно, где-то заразился. Мама пробила для меня путевку в детский санаторий в Алупке. Туда я приехал 30 мая 1941 года, а 21 июня благодаря целебному воздуху и прекрасным врачам уже был здоров. Пора было выписываться, но тут началась война.
     Сначала никто не понял масштабов беды. Учительница говорила, что победа практически на пороге, а немцы подходили к Киеву…
     Родители уехали в Ташкент, к отцовской сестре Нюре. Когда-то ее, 14-летнюю красавицу, похитил в Одессе татарин Василий Шамсудинов, увез в Узбекистан. Оттуда мама бомбардировала телеграммами санаторий, умоляла выслать ребенка в Ташкент. Но как?! Всех нас спешно эвакуировали в Карачаево-Черкесию, под Теберду. На громадном пароходе, с пулеметом на палубе, мы плыли через Керченский пролив. Нас, детей, спустили в трюм, раздали по дольке лимона, чтобы не укачивало, и заперли в темноте. Страшно не было, мы болтали, веселились, пока где-то вдали что-то бухало. Это я потом понял, что нас бомбили. До Теберды добрались без потерь, разместились в здании местной школы. Туда-то и пришло письмо от мамы с мольбой прислать меня к ней.
      Воспитательницы сшили мне синюю бархатную безрукавку и шапочку с ушками и сказали: «Миша, ты отправляешься в Ташкент, к своей семье». Пока ехали на вокзал, они плакали, а я не понимал почему, ведь я еду к маме! Сажая меня в теплушку, они сунули мне в руки мешочек с сахаром и 200 рублей и попросили каких-то тетенек за мной присмотреть — нам предстояло ехать целый месяц. Когда наконец добрались до Ташкента, те женщины провели меня по указанному на бумажке адресу.
      Став старше, я узнал, что через две недели после моего отъезда в Теберду пришли немцы и первым делом расстреляли главврача с женой, уничтожили всех детей в нашем санатории и воспитателей. Не осталось никого".
     (Интервью М. Светина "Теле. ру")
Со щетиной

"Я тебе дам пхай... говно собачье..."

    «Первый раз я увидел Никиту Сергеевича Хрущева при открытии одного из подземных (подуличных) переходов на улице Горького. Сама идея переходов пришла в голову Хрущева после его визита в США. Очень она ему понравилась, и он решил претворить ее в действительность.
     И вот выхожу я как-то из Проезда МХАТа на улицу Горького. На углу застыла небольшая толпа. Суетятся взволнованные официальные лица, одетые как манекены. Нетерпеливо смотрят в сторону Красной площади. Явно кого-то ждут.
     И вот вижу, действительно, – несется «членовоз», резко тормозит и из него вылезает Хрущев. В шляпе, которая давит на уши, и в серо-голубом костюме.
     Толпичка напряглась. И вдруг от нее отделяется мужичонка, простирает руки вверх и с криком: «Господи!» начинает пятиться перед Никитой Сергеевичем. Пятился, пятился, и, желая, наверное, выраз
ить верноподданнический восторг, завопил:
     – Хинди – руси! Пхай-пхай!
     Хрущев остановился, побагровел и заорал на всю улицу Горького:
     – Ах ты, пьянь! Ах ты, рожа! А пошел ты на..! – И выкрикнул известный адрес.
     Мужичонка нырнул в толпичку и растворился в ней. А Никита Сергеевич никак не мог успокоиться:
     – Вот пьянь! Я те дам пхай… говно собачье.
  И, выкрикивая, притоптывал коротенькой ножкой в какой-то странной кустарной босоножке, и звук босоножка издавала необычный: блямкающе звонкий. И я увидел, что босоножки подбиты железными подковками.     Экономный был мужик Никита Сергеевич.
Кто-то из официальных лиц подскочил к нему с подушечкой, на которой лежали огромные ножницы.
     – Никита Сергеевич, пожалуйста!
     – А побольше не могли найти? Ведь надорваться можно! Я те дам пхай, морда пьяная… – И пошел по ступенькам вниз разрезать ленточку.
     И тут с визгом подлетели черные машины. Из них стали выскакивать плотные ребята в одинаковых костюмах.
     – Где он?! Где он?
     Вся толпа молча показала пальцем в преисподнюю улицы Горького. Ребята ринулись туда.
     А в это время Хрущев вышел с другой стороны, сел в подкатившую машину и умчался в Кремль. Охрана так и не настигла его.
     А переход был открыт».
     (Лев Дуров, «Грешные записки»)
Со щетиной

Иосиф Цыпин, мамин брат

     Ничего, кроме этой записи в Книге памяти и нескольких фотографий, которые я только недавно получил от рассеянных по свету родственников, о моем родном дяде, Иосифе Цыпине, не сохранилось. Мама только вспоминала, что я очень похож на него в его детские годы.
     Он погиб в первые дни войны, не прожив и двадцати трёх лет.

Цыпин 1
Цыпин 2
Цыпин 3
Цыпин 4
Цыпин 5
Со щетиной

Мой брат Иванов

image

     Какая-то злая ирония заключена в том, что мой двоюродный брат по фамилии Иванов живёт теперь в Германии.
     В шесть лет он впервые услышал немецкую речь. В день, когда в Горы, куда они бежали из родного местечка, вошли немцы, на краю большого обрыва расстреляли его отца, моего родного дядю, Мотю Шифрина.
    Тётя Лана, светловолосая и голубоглазая женщина, спасла жизнь себе и своему сыну, сначала назвавшись, а потом и выправив документы на фамилию Иванова.
     Вчера мы встретились с Герой во Франкфурте.
     Его историю вы прочитаете по ссылке здесь
     Если завтра вам захочется поскулить и пожаловаться на свою жизнь, прочитайте её еще раз.

P.S. На детском снимке запечатлены моя сестра Ася, которую мне не пришлось увидеть, и другой мой брат Гера — Шифрин. Фотография была сделана незадолго до войны. Прошу прощения у читателей и родственников за эту ошибку.
Вот вам

Мне, право, неловко

     Иногда столичные креаклицы, попрекающие меня незнанием жизни страны, срываются в такой надушенный пафос, что из него облачком вырастает лик блаженного и лысого, как младенец, оборзевателя Киселева. Мне делается не по себе: сходство с девицами на самом деле разительное: девицы так же надменно кривят рот. И так же сердито, как он, за все отчитывают...
     После таких внушений собственный путь длиною в 35 лет по весям, по оставленным Богом городкам, мимо деревень, по сахалинскому бездорожью, по БАМу - без них, ангелицами сидящими на плечах, начинает казаться неполным, убыточным...
     Ну да! Ведь это они спускались в шахты, выступали в гулких ангарах, просыпались от драк в общежитиях еще не помеченных на карте городов! Это они выслушали за меня тысяча и одну историю на полустанках, в разбитых вагонах, за сдвинутыми в поле столами... Это они прочли бессчетное количество писем, жалоб, криков о помощи, копий исков и каких-то судебных решений. Они отправляли за меня переводы, посылки, бандероли. Только они все эти годы звонили адвокатам, гаишникам или детским врачам.
     Мне, право, неловко...
     И я, ей-богу, не знаю, что бы мы все делали без вас, наши милые праведницы! Наши тургеневские девушки! Наши общие чеховские сёстры... Так и не доехавшие до Москвы...
Бодибилдинг

Я был нем словами...

   «И когда я ощущал тепло солнца на коре старого дерева, я верил, будто жизнь только начинается. И когда в далекие улицы вдруг тонко и остро впивались жала солнца, я опять верил в то, что все впереди. И еще когда только начинало светлеть небо, я уже испытывал то же чувство. Нежными и сильными голосами начинали звучать эти чувства. И я Юрий Власовслепнул, глохнул, вслушиваясь в них, узнавая их. И мир обретал вдруг необыкновенную ясность. Ясность моих детских фантазий. Юношеских фантазий. Бреда первой влюбленности.
     И я уже терял себя в слитностях нежности, исступления, чистоты и наплыва все новых и новых чувств.
     Я был груб. Сила утверждала мою грубость. Во всех залах мира я утверждал права своей силы. Мускулы выбирали слова для моей жизни. Все эти слова льстили. Сила отстаивала эти слова. А я забывал их в одиночестве улиц, в веселии рыжего солнца, в ласке старых деревьев, волнении невысказанных слов.
     Я был нем словами. Их было очень много. И я умел читать их, но был нем. Каждое слово, произнесенное вслух, умирало. И я берег все эти слова. Это было странное счастье. Немое счастье.
     Все надежды обещали сбыться. Но я не знал, какие. Просто надежды больших и светлых чувств…»
     (Юрий Власов. «Соленые радости»).
Smile

Эпистолярный и волнительный

     Сегодня вдруг завелся, слушая в машине радио. Вполне бойкий ведущий на "Вести-ФM" объявил, что Джим Керри решил попробовать себя в эпистолярном жанре. Оказывается, он просто пишет книжку для детей. Но это бог с ним: может, когда-нибудь попробует и в эпистолярном... Если напишет письмо ведущему.
     А вот слово "волнительный" продолжает волновать всех, кому оно не нравится. В том числе, и меня. Вчера, пока на ринге бились наши богатыри, успел столкнуться с этим словом не раз и не два. Естественно, заволновался. Стал рыскать по словарям. Оказывается, слово уже давно разрешили. Воображал себя Кличко, когда представлял перед собой составителей нынешних словарей. Но оказался повергнутым Поветкиным, успокоившись лишь на этой статье
Из-под очков

Горечь во рту

     Когда мы заставляем ребенка есть, невзирая на его нытье о том, что кушать ему совсем не хочется, нам всегда кажется, что мы причиняем ему добро, а ссылка на отсутствие аппетита ничего не стоит. Мы понимаем, что некормленный ребенок не может быть отпущен во двор без впихнутой через силу котлеты. Мы все время творим добро вопреки чужой воле, полагая, что только наше понимание добра может считаться верным. Сегодня я не мог отвязаться от короткого сновидения, в котором нехотя обидел отца, пристыдив его за то, что он ужинает за неубранным столом, заваленным какими-то тряпками и газетами. Папа в этом неповадном сне вдруг нахмурился и отодвинул от себя тарелку, перестал есть, и мне показалось, что я увидел на его глазах слёзы. Я спохватился и начал оправдываться, что ему самому было бы приятнее поесть за чистым столом. "Я не могу есть" - сказал отец. "Но почему? Разве я сказал что-то обидное?" - "У меня осталась горечь во рту"...
     С этой горечью, видимо, проведу остаток дня и я - вплоть до вечернего спектакля.
     Утром рассеянное блуждание в Интернете привело меня к твиту Миши Галустяна, в котором он, уместившись в 140 знаков, дал следующую отповедь своим подписчикам, стыдившим его за поддержку нынешнего премьера: "По поводу агитролика. Меня никто не заставлял. Это мое мнение и позиция. Каждый имеет право на выбор. Я свой выбор сделал! Уважайте мнение людей".
    

    

     Теперь мое сновидение и Мишин твит каким-то странным образом подтолкнули меня к этому посту. Очевидно, я должен был бы дописать его. Но, прочитав черновик, я понял, что мне ничего дописывать...