Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Скрестив руки

Корпоративный синдром

  А так и надо. Артисты должны вступаться за артистов. Евреи за евреев. Либералы не должны давать в обиду либералов. Потому что за либерала сейчас вряд ли вступится патриот...
  Либеральная оптика иногда хорошо укрупняет корпоративную этику. При ней либерал-артист или режиссер-либерал по умолчанию причислены едва ли не к лику святых.
  В самом деле, надо уметь радоваться, когда наших награждают, а не только бьют...
  Но вот когда полицейские выгораживают полицейских и даже дают ложные показания - это плохой вид заступничества. Такой же неприятный, как и в случае обнаружения отсутствующих достоинств в произведениях либеральных или почвенных авторов - заединщиками с той или с другой стороны.
  Если и вправду, Богу - богово, то какого ли хрена нам знать, под каким углом к либерализму повернут тот или иной художник, если искусство - это безошибочное чувство языка, особое зрение и умение перенести читателя или зрителя в другую реальность, которая составлена всего лишь нужными словами, верными кадрами, точными репликами и еще озарена божьей искрой необъяснимого человеческим языком таланта.
  Нет, так не надо. Надо как-то отделить от искусства этот корпоративный синдром.
  Надо, чтобы сильные вступались за слабых.
  Здоровые за больных.
  Образованные за непросвещенных.
  И все вместе восхищались великими.

  И чтобы никакая оптика не мешала их отличить...
Со щетиной

К светским журналистам

  Любимые мои журналисты! Просматривая неправдоподобные новости от вас, обнаруживая в ваших списках смертельно больных коллег, с которыми виделся буквально на неделе, всё время натыкаюсь на ваше языковое ноу-хау "обнаружена онкология".
  А почему не астрономия? Не паровая механика? Не органическая химия?
Онкология - это раздел медицины. Не понимаю, как у моих коллег даже в попе может быть обнаружен такой раздел?
Светлая полоса

Про счастье

  Вчера в гримёрке сказал Марату Абдрахимову, что чувствую себя совершенно счастливым. И, поскольку мне нужно было торопиться на сцену, не стал обставлять это, неожиданное для меня самого, признание вескими доказательствами.
  Сегодня, спохватившись, не сказал ли я чего лишнего, помня, что в моей жизни хвастовство такого рода тут же оборачивалось испытанием на прочность и посланными, видимо, с неба неприятностями, скорейшим образом провел ревизию своего нынешнего положения и, уже не опасаясь воли небес, еще раз заключил, что я совершенно и даже незаслуженно счастлив - в работе, в любви, в друзьях, в сложившемся порядке вещей. И даже небольшое недовольство в отношении работы, которая, по моему мнению, могла быть разнообразней и глубже, не способно было омрачить этого совершенно четкого осознания того, что в целом я могу считать себя абсолютно счастливым человеком, получившим всё, о чём другие только мечтают.
  И теперь, не чувствуя вокруг себя врагов, в худшем случае готов снести их недоброжелательство без всякой мести, ну разве что отвадив как-нибудь в их сторону шейный остеохондроз, который чуть-чуть мешает абсолютному и ничем другим не замутнённому ощущению счастья.
В подтяжках

Там. где мы встретимся с мамой, будет зима...

Сегодня день памяти мамы

  "Там, где мы встретимся с мамой, будет зима. Я сегодня видел её среди бесконечной снежной равнины. Она всегда молода, всегда весела, когда встречает меня в моих спокойных снах, - всегда намного выше меня, разрешая мне оставаться маленьким, и оставляя за собой право быть чуточку строгой. Мы смеялись и кидались снежками, которых я не мог разглядеть, словно лепил их из воздуха, и они пропадали на белоснежной маминой шубке или лопались мыльными пузырями еще во время полёта. Я был счастлив оттого, что они не причиняют маме вреда, а чаще не долетают до неё. Мне хотелось, чтобы этот волшебный сон ни за что не оборвался с моим пробуждением. Что-то подсказывало мне, как я могу все испортить, и как опять все решит моя режиссерская прихоть. Я догадывался, что сам выставляю каждый кадр своего сновидения и, как всегда, приведу всю картину к плаксивому финалу, и искушаемый каким-то вредным соблазном, заставлю горевать и себя, и маму – непременно простужусь, наглотавшись снега, или потеряю маму из виду, потому что сам одел ее так, что заячья шубка совершенно сливалась с фоном. Я понял, что уже сочинил развязку своей ослепительной пантомимы, когда переместил действие в тусклый коридор, в котором мама начала раздевать меня, пылающего радостным восторгом, а потом прижалась холодной щекой к моему потному лбу и со слезами на глазах сказала:
  - Ну вот, поздравляю. Воспаление лёгких".
  29 мая 2003 года
Со щетиной

Они плакали, а я не понимал почему...

    В 1941 году я неожиданно заболел туберкулезом. Был здоровым ребенком, и вдруг такое. Видно, где-то заразился. Мама пробила для меня путевку в детский санаторий в Алупке. Туда я приехал 30 мая 1941 года, а 21 июня благодаря целебному воздуху и прекрасным врачам уже был здоров. Пора было выписываться, но тут началась война.
     Сначала никто не понял масштабов беды. Учительница говорила, что победа практически на пороге, а немцы подходили к Киеву…
     Родители уехали в Ташкент, к отцовской сестре Нюре. Когда-то ее, 14-летнюю красавицу, похитил в Одессе татарин Василий Шамсудинов, увез в Узбекистан. Оттуда мама бомбардировала телеграммами санаторий, умоляла выслать ребенка в Ташкент. Но как?! Всех нас спешно эвакуировали в Карачаево-Черкесию, под Теберду. На громадном пароходе, с пулеметом на палубе, мы плыли через Керченский пролив. Нас, детей, спустили в трюм, раздали по дольке лимона, чтобы не укачивало, и заперли в темноте. Страшно не было, мы болтали, веселились, пока где-то вдали что-то бухало. Это я потом понял, что нас бомбили. До Теберды добрались без потерь, разместились в здании местной школы. Туда-то и пришло письмо от мамы с мольбой прислать меня к ней.
      Воспитательницы сшили мне синюю бархатную безрукавку и шапочку с ушками и сказали: «Миша, ты отправляешься в Ташкент, к своей семье». Пока ехали на вокзал, они плакали, а я не понимал почему, ведь я еду к маме! Сажая меня в теплушку, они сунули мне в руки мешочек с сахаром и 200 рублей и попросили каких-то тетенек за мной присмотреть — нам предстояло ехать целый месяц. Когда наконец добрались до Ташкента, те женщины провели меня по указанному на бумажке адресу.
      Став старше, я узнал, что через две недели после моего отъезда в Теберду пришли немцы и первым делом расстреляли главврача с женой, уничтожили всех детей в нашем санатории и воспитателей. Не осталось никого".
     (Интервью М. Светина "Теле. ру")
Со щетиной

Пятница и др.

     "Пятница - синее, удивительно - синее, иногда сгущается до фиолетового, иногда отливает голубизной, но во всех случаях - непременно синее.
     Суббота - под цвет яичного желтка, гладкая, желтая и блестящая; к вечеру розовеет.
     Воскресенье - кроваво-красное, зимой - румяное. Если смотреть на него со стороны синей пятницы - кажется багровым, а в самом себе ассоциируется со знаменами и кирпичной стеной.
    Понедельник - до такой степени красное, что представляется черным.
     Вторник - светло-коричневое.
     Среда - невнимательному глазу кажется белым, на самом же деле - мутно-белесоватое, за которым трудно разглядеть определенный цвет.
     Четверг - зеленое, без всяких примесей".
     (В. Ерофеев, "Записки психопата")
Со щетиной

"Собрать их всех вместе и высечь..."

Даль    «Есть поговорка: просватать миряка за кликушу; это значит свести вместе такую пару, которая друг друга стоит, такую ровню, где оба никуда не годятся. Кликуша известна почти во всей России, хотя теперь проказницы эти уже довольно редки... <...> Болезнь эта пристаёт от одной бабы к другим, и где есть одна кликуша, там вскоре показывается их несколько. <...> Кликуша, большею частью, бывает какая-нибудь бездомная вдова, рассорившаяся с мужем дурного поведения жена или промотавшаяся со стороны нищая. Есть глупые кликуши, кои только ревут и вопят до корчи и пены на устах; есть и более ловкие, которые пророчествуют о гневе Божием и скором преставлении света.
     Покуда на селе одна только кликуша — можно смолчать, потому что иногда это бывает баба в падучей болезни; но коль скоро появится другая, или третья, то необходимо собрать их всех вместе в субботу, перед праздником, и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в отличном действии этого средства: как рукой сымет. Средство это весьма недурно, если бы даже это был род падучей болезни, которая так легко сообщается другим: один из знаменитейших врачей прошлого века прекратил этим же или подобным зельем распространение падучей в одном девичьем пансионе, где внезапно большая часть учениц, одна подле другой, впадали от испуга и переимчивости в эту болезнь. Страх действует в таком случае благодетельно на нервы и мозг»
     (Владимир Даль. «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа»)
Котельня

"Он был личность..."

    Раневская«К Раневской в больницу пришли Марина Влади и Владимир Высоцкий и оставили ей записку:
     «28 августа 1971.
     Дорогая Фаина Георгиевна!
     Сегодня у вас день рождения. Я хочу вас поздравить и больше всего пожелать вам хорошего здоровья… Пожалуйста, выздоравливайте скорее! Я вас крепко целую и надеюсь очень скоро вас увидеть и посидеть у вас за красивым столом. Еще целую. Ваша Марина.
     Дорогая наша, любимая Фаина Георгиевна!
     Выздоравливайте! Уверен, что Вас никогда не покинет юмор, и мы услышим много смешного про Вашу временную медицинскую обитель. Там ведь есть заплечных дел мастера, только наоборот.
     Целую Вас и поздравляю и мы ждем Вас везде — на экране, на сцене и среди друзей. Володя».
     Позже, уже дома, на Котельнической, Раневская написала:
     «Володя Высоцкий. Он был у меня — он был личность».
     (Алексей Щеглов. «Раневская. Фрагменты жизни»)
Котельня

Непридуманная история

Любимов    «До войны Ланн надолго уходил от Александры Владимировны, оставаясь с ней в дружеских отношениях, к актрисе Вахтанговского театра Марье Давыдовне Синельниковой. После войны вернулся. Жизнь, вернее, смерть Евгения Львовича показала, что больше всего на свете он любил «Алю», как называл он Александру Владимировну. У них был уговор, что умрут они вместе; остаться жить кому-то одному им обоим представлялось бессмыслицей.
     В 58-м году рентген показал, что у Александры Владимировны рак желудка. Врач поликлиники Литфонда Канторович сообщил об этом Евгению Львовичу, – Евгений Львович, выполняя уговор, все сказал Александре Владимировне. От повторного снимка она решительно отказалась. Евгений Львович, аккуратнейшим образом приведя в порядок свои дела, не позабыв в завещании даже лифтершу, впрыснул яд жене и себе.
     При вскрытии выяснилось, что у Александры Владимировны была небольшая язва желудка…»
     (Николай Любимов. «Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 2»)