Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Задумался

Серый день

  Хуже дня сурка может быть только день, которому не видно конца. Нет утра и вечера, нет движения ни в небе, ни в пейзаже за окном.
  День как остановившийся кадр. Как пленка, застрявшая в том месте, где нет ничего, кроме рамы окна с опостылевшей за годы картинкой - в которой безмолвие уже не опаснее крика и стона. День, который не сулит будущего и в котором ничего нельзя узнать о прошлом.
  Мне трудно жаловаться на холод или неудобство, потому что это ощущения другого порядка. В этом остекленении нет ни усталости, ни борьбы.
  Это было бы похоже на смерть, если бы картинка вдруг погасла или остановилось дыхание.
  Но такая остановка не обещает ни жизни, ни смерти. Человек, у которого в голове продолжали бы крутиться стихи, назвал бы это сплином. Но сплин - это всё же ощущение. Его можно описать и пожаловаться на причины. О сплине можно догадаться хотя бы потому, что ему предшествовала тоска и недовольство собой или людьми.
  Но это просто серый день, без единого оттенка. Без отзвука за стеклами, которые похоронили и птичий гомон, и шум машин.
  Это день в феврале, когда кончились чернила.
  Когда слякотным кажется само слово "навзрыд".
  Это день, когда вызубренное стихотворение встало перед глазами мертвыми строчками, в которых черные проталины обернулись просто серыми потеками на не мытых за целую зиму стёклах.
Бицепс

Я обещаю услышать...

  О, да, я знаю: "без них не было бы нас", и я едва справляюсь с этим грузом обязанности всем - без исключения всем светским журналистам.
  Это ничего, что никого из них никогда по-настоящему не занимало дело, которому каждый из нас служит при жизни, зато никто из нас не может пожаловаться на то, что они не заметили чей-то приезд в больницу, какой-нибудь курьёз на спектакле или не откликнулись на смерть наших близких...
  Еще летом бойкий парнишка из цветастого журнала объяснял мне интерес своего издания к состоянию здоровья одного из моих коллег исключительно заботой о читателях, которые к тому часу уже буквально извелись от неведения: ближе к какому свету находится этот человек.
  Я вежливо втолковывал юнцу, что не уполномочен обнародовать такого рода бюллетени и даже упомянул врачебную тайну, которую не вправе разглашать никто, пока об этом не попросит сам захворавший друг.
  Всё было тщетно... Напор был таким чувствительным, что я посоветовал собеседнику сейчас же ехать в любую горячую точку, чтобы дать возможность развернуться своей репортерской ретивости и заодно уважить всех читателей, которым важно знать свежайшие сводки из пылающих мест.
  Но самый пожар начинается в дни, когда кто-то из актёров внезапно оставляет этот мир и, пока ты еще сам собираешься с мыслями и словами, неумолчный телефон уже звенит голосами неумолимых
девушек, которые скорбным тоном сначала заявляют о цели своего звонка, а потом деловито и нетерпеливо руководят твоим ответом сообразно формату своего издания.
  Я знаю, что я когда-нибудь умру. Я знаю, что в этот день моим уцелевшим приятелям придется вынести кошмар картечи этих блиц-интервью, этих притворных сочувствий и бездушных расспросов.
  Не подходите к телефону в этот день! Я вас заклинаю! Поговорите лучше со мной... Я обещаю вас услышать...
Со щетиной

Жизнь после смерти

     Вы, конечно, уже прочитали интервью Венедиктова, где он, не скрывая того, что уже однажды умер, признаётся, что продолжает жизнь в обличьи затаившегося в ожидании всеобщего конца призрака.
     От этого разговора веет не столько могильным холодом, сколько той пахучей материей, которая на весь разговор стала главной метафорой и для самого героя, и для его не в меру жестокой собеседницы.
     В одном месте я содрогнулся от холодного узнавания тревоги пережить самого себя и даже ущипнул себя за локоть, чтобы удостовериться, что по-прежнему сам кормлю прирученную мною стаю клавишей.
     Кажется, я понял, что спасает меня от этой ледяной истерики обречённого на жизнь привидения. Я еще верю, что пригожусь кому-нибудь чистым и теплым. И никогда - зарубаю себе на носу! - не разрешу себе публичной жизни после того, как окончательно превращусь в лешего.
Философ

Авары и аварцы

  Аварцы«К концу правления императора Юстиниана, через сто лет после падения гуннов, их место занял другой азиатский народ, в этнологическом плане сходный с гуннами, напоминающий их по характеру и манерам. Им не было суждено создать такое великое государство, как империя Аттилы, но они прочно обосновались на дунайских землях и играли по отношению к империи такую же роль, как гунны, став важным фактором в политической ситуации VI века. Мы впервые слышим об аварах в V веке, когда они еще жили за Волгой. В период правления Юстиниана они двинулись в западном направлении по югу русских степей, покорили савиров и разные народы, жившие к северу от Кавказа, и в конце концов достигли Днепра и затем Дуная. Но в ходе этого движения они, судя по всему, оставили часть людей в регионе между Каспийским морем, Черным морем и Кавказом. И сегодня есть народ, называемый аварцами в Лезгистане (Дагестане. — Ред.). Замечательный факт: эти кавказские аварцы имеют имена и слова, идентичные тем, что использовали древние гунны».
     Джон Багнелл Бьюри, «Варвары и Рим. Крушение империи»)
Со щетиной

Смерть большинства людей - обман


   «Большинство людей не готовы к смерти, своей или чужой. Она шокирует их, пугает. Большой сюрприз. Черт, так не должно быть. Я ношу смерть в левом кармане. Иногда я достаю ее и говорю: «Привет, дорогая, как дела? Когда ты придешь за мной? Я буду готов».
И нечего больше жаловаться на смерть, так же как нечего жаловаться на рост цветка. Самое ужасное — не смерть, а жизнь, которую ведут или не ведут люди до самой смерти. Они не уважают свои жизни, они ссут на них. Они просирают их. Долбаные ублюдки. Они слишком озабочены трахом, фильмами, деньгами, семьей, трахом. Их головы набиты ватой.
     Они проглатывают бога без размышлений, они живут без размышлений. Скоро они вообще забудут, как думать, и позволят другим думать за них. Выглядят уродливо, говорят уродливо и уродливо ходят. Сыграй им величайшую музыку столетий, и они ничего не услышат. Смерть большинства людей — обман. Попросту больше нечему умирать».
     (Чарльз Буковски, «Из дневника последних лет жизни»).
Скрестив руки

Письмо Мазепы

 «Моя сердечнее коханая, наймильшая, найлюбезнейшая Мотроненько!
     Вперед смерти на себе сподевався, неж такой в серцу вашом одмени. Спомни тилко на свои слова, спомни на свою присягу, спомни на свои рученки, которие мине не поединократ давала, же мене, хочь будеш за мною, хочь не будеш, до смерти любити обецала.
     Спомни на остаток любезную нашу беседу, коли есь бувала у мене на покою: «Нехай Бог неправдиваго карает, а я, хочь любишь, хочь не любиш мене, до смерти тебе, подлуг слова свого, любити и сердечнее кохати не перестану, на злость моим ворогам». Прошу, и велце, мое серденко, яким колвек способом обачься зо мною, що маю с Вашой Милостью далей чинити; бою ж болш не буду ворогам своим терпети, конечне одомщение учиню, а якое, сама обачиш.
     Щаслившии мои писма, що в рученках твоих бувают, нежели мои бедние очи, що тебе не оглядают». (Мазепа - Мотре Кочубей, 1704 г., из книги Т.Таирова-Яковлева, "Мазепа").

На каком языке написано это послание?
Со щетиной

Спящая инфекция

   "В начале двадцатого века, вскоре после революции 1905 года русская печать вновь наполнилась сообщениями об эпидемии самоубийств. Тема самоубийства буквально наводняла русскую печать вплоть до 1914 года, когда с началом первой мировой войны она практически исчезла и со страниц газет и журналов, и из профессиональных публикаций. Как и в 1860—1880-е годы, в 1900-е годы внимание современников привлекла именно повторяемость и регулярность числа самоубийств, осмысляемая как “эпидемия”: “Увеличение за последнее время самоубийств привлекло к себе общее внимание. Настоящий год представляется в этом отношении исключительным. Мы встречаемся не только с значительным количеством самоубийств, но и с эпидемическим их характером”, — писал в 1908 году в педагогическом журнале “Вестник воспитания” доктор И. Майзел..." (Отсюда)
Бодибилдинг

Происшествие, которого никто не заметил...

     Не все здороваются, не все... Ну, так никто и не вменяет. Но большинство в клубе здоровается. Точнее, почти все здороваются. Я - часто первый, или - как получится: иногда прямо получается синхронно...
     А бывают еще, когда вместо приветствия – нарочно очень строгое лицо… Хрен поздороваешься. Вернее: чур, я не первый. Вот у этого, например. Видимо, бизнесмен. Или начальник. Чувствую, в глазах – претензия ко мне за весь юмор конца прошлого века...
     А вышел из-под душа, смотрю – на пол-ягодицы белесый шрам… или полоска пены. Да! Пена! Нет, все же, видимо, шрам… Нельзя же пялиться на постороннюю жопу.   
     Вот, если бы мы здоровались с ним… Ах, если бы я здоровался с ним, я бы сразу сказал: «Старик, ты не смыл пену!». Тогда бы он простил меня в случае если это - шрам. Но раз мы не здороваемся, какое мне дело до порезаннной невымытой попы.
     Смотрю, в раздевалку вышел индюком - ни пены, ни шрама. Чистовытертый зад. Ни фига себе происшествие…
     Хорошо, что я не сказал ему «старик, ты не сполоснул жопу».
     Плохо только, что не здороваемся. Ну, об этом я уже как-то писал…
Со щетиной

Белый верх, черный низ

     Один мой читатель вдогонку ко вчерашнему посту "Ниже пояса" прислал короткое видео. Очевидно задавая им "немой вопрос": смешно это или не смешно?
     Вопрос, понятно, риторический. Потому что ВСЁ кому-нибудь да смешно... Я знаю наверняка, что почти неправдоподобная история, рассказанная почтенным израильским доктором, звучала бы вовсе пошло в устах, скажем... да, впрочем, в чьих-нибудь других устах...
     И, если бы она даже имела успех на каком-нибудь невообразимом концерте в День израильской полиции, то в наших "палестинах" она бы встретила привычный ропот и осуждение, даже просочившись на дециметровый канал, который не славится большой избирательностью.

     Но - странная вещь. Отчего-то профессия рассказчика и пригожий контекст, составленный уютной студией и приличными гостями, оставляют ощущение стойкого конфуза - то ли из-за инерции моей вечной оглядки на строгого критика, то ли оттого, что байка и вправду сомнительная... начиная от выбора темы, заканчивая представлением о политкорректности...



      Адресую вам вопрос читателя: это смешно?