Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Со щетиной

Календарь тут ни при чём

  Друзья мои, все стенания «когда же закончится этот год!» - бессмысленны. Они у стали общим местом во вполне искренних откликах на лавину смертей, которые обрушил на нас уходящий год.
  Только что я прочитал подзамочный пост своего давнего знакомого - ученого, вслед за которым я готов повторить: у нового вируса нет календаря.
  Давайте не будем проклинать обычный оборот нашей планеты вокруг греющего его светила.
   Давайте лучше станем добрее и внимательнее друг к другу - вне дат, вне установленных праздников, вне календарной смены времён года.
  Что-то заключено в этом вселенском вызове, возможно, какое-то послание нам: беречь живых, успеть сказать им что-то важное до того, как Провидение заставит нас корпеть над новым некрологом...
  В соцсетях, допустим, можно попытаться понизить градус ненависти...

  Ну, например, к совершенно невинному календарю...
Слухи

Мне это было не нужно...

  Вот это выражение: "для чего-то это было нужно в вашей жизни". Понимаете, в чем дело: в моей жизни меньше всего нужно это выражение.
  Не было бы того, было бы это. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне много чего было не нужно в этой жизни. Делать вид, что дальнейший ход вещей был предопределен когда-то смятым мной по неосторожности крылом бабочки, годится только для писателей-фантастов.
  У них красиво получается выкрутить так, что все буквы из-за этого крыла пошли враскосяк у тех, кто в жизни не тронул пальцем мухи.
  Мне были нужны в жизни мои папа и мама, мои привязанности, мои любови и одно горькое расставание. Мне были нужны в жизни мои друзья и немножко мозгов, которых мне всегда не хватало - именно для того, чтобы понять, что мне совсем были не нужны предательства и болезни близких. Что миру не нужен был Холокост и землетрясения. Что моей стране не нужен был Гулаг и новочеркасский расстрел. Меня никаким боком не воспитали грабли, которых я всегда не замечаю в траве.
  Пусть себе лежат! Я наступлю на них снова и снова. Потому что главный урок моей жизни состоит в том, что вообще-то все уроки забываются ровно в тот момент, когда звучит звонок на перемену.
Задумался

Самоубийцы

  Все равно не успеваешь зажмуриться. Да даже если бы я закрыл глаза, я бы не сумел отделаться от этого хруста в ушах. Я возвращался из школы в Яундубулты, вышагивая с портфелем по узенькой, вытоптанной в снегу колее, когда перед мной вырос человек без шапки, в незастёгнутом пальто. Он зачем-то уступил мне дорогу, а затем рванул вдогонку проходящей электричке: то есть, сначала быстро зашагал, потом побежал, а потом ринулся головой под колеса. Я видел все это – до того момента, когда, отвернувшись, услышал страшный треск сдавленных костей и затем скрежет резко тормозящего поезда.
  Самоубийца.
  Что за горе стояло за его решением уйти из жизни на виду у мальчишки, посреди белого дня? Какая мука предшествовала этому страшному бегу от жизни в никуда – в черную дыру небытия, через готовность испытать возможный ужас самой последней в жизни боли?
  Когда мы купили дом в Майори, квартирант, доставшийся нам на время вместе с домом, красивый, темноволосый латыш, тоже бросился под поезд у переезда на улице Турайдас. Мне было всего 10 лет, и я помню только, что к нам приходила милиция и записывала сведения о нем. К сожалению, за этим тихим человеком, кроме фамилии Димант, не было вообще никакой известной нам биографии, по-русски говорил плохо и появлялся только в общем коридоре утром и вечером, уходя и возвращаясь с работы, и еще оставляя после себя крепкий запах одеколона после походов в туалетную комнату.
  Как бы я сейчас хотел узнать, почему он решил уйти? Почему он всегда был один? И почему своим убийцей тоже выбрал поезд.
  Господи, я опять закрываю глаза, но даже при закрытых веках вижу это неописуемое сальто, которая сделала уже, по-видимому, мертвая старушка, которой поезд неистово сигналил, приближаясь к другому переезду, у рынка на улице Пилсоню, где в тот час не было никого, да и я, хоть и кричал ей издалека, обхватив руками голову, не смог бы перекричать истошный рёв тепловоза.
  Режиссер Горбань, с которым мы сделали несколько спектаклей, погиб таким же страшным образом, оставив дома слуховой аппарат и тоже не услышавший протяжного гудка приближающейся электрички.
  Я не Лев Толстой, я не сумею описать эти железнодорожные трагедии так, как однажды и на века получилось у него.
Но на мое представление о ценности жизни, о её хрупкости повлияли не кино, не литература, не самоубийство Анны Аркадьевны, в вот эти реальные, страшные исчезновения людей, жизни которых так же, как и её, нелепо закончились под колесами всегда неумолимого поезда.
Задумался

Жизнь должна оказаться сильнее

 На похороны не хожу, сам себя прощаю: я не могу смотреть на покойников. То есть, обстоятельства, конечно, вынуждали меня провожать родственников или знакомых. Но отправляться по собственной воле на церемонию, где вместо живого человека лежит принаряженный манекен, в котором нет жизни, я не хочу, и в погребальном словаре меня страшат слова: и "последний путь", и "покойник" и само слово "прощание".
  Самым отталкивающим в нем остается слово "смерть".
  Я его не принимаю. Я не могу с ним смириться, хотя потерял уже всех, без кого когда-то немыслимым представлялся мне этот свет.
  Фейсбук последних месяцев оставляет у меня впечатление нескончаемых виртуальных похорон, на которые я бы - если б только смог! - ни за что не явился. В списке преставившихся - от разных причин - те, кого ты еще недавно читал, с кем переписывался, о ком много слышал.
  Я рад за тех, кого вырвали из когтей смерти врачи, и за всех, кого обошло тяжелое течение болезни.
  Но за свои 64 года я никогда не сталкивался с таким количеством сообщений о смерти.
  Я знаю, что этот кошмар когда-нибудь закончится, оставив после себя новый порядок вещей, новые формы моей работы, новую степень осторожности и новые способы приветствий. Видимо, привычные объятия и поцелуи при встрече заменит символическое пожатие собственных рук в метре от глаз теперь уже нерукопожатных товарищей.
  Сейчас, когда болеет Толя Трушкин, мой многолетний автор, о состоянии которого я не могу ничего узнать ни по одному из известных мне телефонов, я живу еще в той реальности, где смерть невозможно вообразить себе торжествующей над лучшими в мире лекарствами и самым заботливым уходом.
  В эти дни я пребываю в настроении, в котором трудно писать и вести дневник так, как раньше - почти по часам, по годами вменённому расписанию.
  Я прошу судьбу оставить в живых всех, кто еще может многое совершить, осчастливить нас с вами своими шутками, своими поделками, открытиями, публикациями в социальных сетях, фотографиями детей или внуков.
  Я очень прошу судьбу не отпускать их в руки смерти...
С маской 2

Очки в гробу

"Да что ж у вас все тексты такие погребальные?" - буквально на днях спросила меня в Инсте девушка под вполне будничной публикацией.
  Всякий упрёк, после того, как его проглотишь, некоторое время еще не проходит внутрь - точно разбухает где-то в пищеводе, пока ты не сообразишь, что поперхнулся, в общем-то, собственной же привычкой вечно выбирать минорный лад для самых светлых мелодий.
  - Почему вас не было на похоронах N или NN? - обыкновенно спрашивают меня те, кто дыша оптимизмом, не пропускает ни одно значительное прощание.
  Потому что, во-первых, я ненавижу похороны, а во-вторых, потому что именно на кладбищах и похоронах со мной случаются самые курьезные происшествия.
  Я уже рассказывал, как у могилы в Нетании, где похоронен мой отец, ко мне ринулась женщина с восторженнным криком: "Как я рада вас здесь видеть!" и как на кладбище в Одессе в скорбную минуту прощания с почившей артисткой, Виктюк двинул меня локтем, и я, обернувшись, прочитал на соседнем памятнике "Фимочка, за что?"
  Когда не стало Козакова, отпевание не назначили, но провожали в храме, постепенно заваливая гроб до такой степени, что тело самого Михаила Михайловича скоро погрузилось в высоченную грядку из цветов.
  Со мной рядом в огромных темных очках стояла моя любимица, артистка, давно знавшая Козакова и, к моему удовольствию, всегда опасно подтрунивавшая над ним. От гроба она вернулась без очков. Оправа, прятавшая заплаканное лицо, при прощании упала и тут же погрузилась в клумбу.
- Что мне делать? Я не могу без очков. Как ты считаешь, если я еще раз подойду попрощаться к Мише и поворошу рядом с ним рукой? Ведь никто не запрещает прощаться дважды?
  Я благословил её на новое прощание и внимательно смотрел, как её рука рядом со склоненной головой совершала круги всё глубже и глубже от верхушки грядки и как через пять минут очки при той же её скорбной позе вернулись на сосредоточенное лицо.
  На поминках в Доме актёра, когда спиртное уже разгладило траурные мины, в ход пошли самые веселые воспоминания, и, в конце концов, случай с очками было решено считать веселой проказой   Козакова, который о смерти говорил легко и не выносил трагической фальши в отношении жизни, которая чаще всего заканчивается в срок.

  Ну, разве что - годом позже или раньше...
Со щетиной

Вместо колыбельной



А. Дементьев

Всё будет так же после нас.

А нас не будет.
Когда нам жизнь сполна воздаст,
У мира не убудет.
По небу скатится звезда
Слезой горючей.
И не останется следа.
Обычный случай.
Я вроде смерти не боюсь,
Хотя нелепо
Порвать загадочный союз
Земли и неба.
Пусть даже ниточкой одной,
Едва заметной,
Став одинокой тишиной
Над рощей летней.
Негромкой песней у огня,
Слезою поздней…
Но так же было до меня.
И будет после.
И всё ж расстаться нелегко
Со всем, что было.
И с тем,
Что радостно влекло
И что постыло.
Но кто-то выйдет в первый раз
Вновь на дорогу.
И листья сбросит старый вяз
У наших окон.
Всё будет так же после нас.
И слава богу.

1983 г.

Задумался

Серый день

  Хуже дня сурка может быть только день, которому не видно конца. Нет утра и вечера, нет движения ни в небе, ни в пейзаже за окном.
  День как остановившийся кадр. Как пленка, застрявшая в том месте, где нет ничего, кроме рамы окна с опостылевшей за годы картинкой - в которой безмолвие уже не опаснее крика и стона. День, который не сулит будущего и в котором ничего нельзя узнать о прошлом.
  Мне трудно жаловаться на холод или неудобство, потому что это ощущения другого порядка. В этом остекленении нет ни усталости, ни борьбы.
  Это было бы похоже на смерть, если бы картинка вдруг погасла или остановилось дыхание.
  Но такая остановка не обещает ни жизни, ни смерти. Человек, у которого в голове продолжали бы крутиться стихи, назвал бы это сплином. Но сплин - это всё же ощущение. Его можно описать и пожаловаться на причины. О сплине можно догадаться хотя бы потому, что ему предшествовала тоска и недовольство собой или людьми.
  Но это просто серый день, без единого оттенка. Без отзвука за стеклами, которые похоронили и птичий гомон, и шум машин.
  Это день в феврале, когда кончились чернила.
  Когда слякотным кажется само слово "навзрыд".
  Это день, когда вызубренное стихотворение встало перед глазами мертвыми строчками, в которых черные проталины обернулись просто серыми потеками на не мытых за целую зиму стёклах.
Бицепс

Я обещаю услышать...

  О, да, я знаю: "без них не было бы нас", и я едва справляюсь с этим грузом обязанности всем - без исключения всем светским журналистам.
  Это ничего, что никого из них никогда по-настоящему не занимало дело, которому каждый из нас служит при жизни, зато никто из нас не может пожаловаться на то, что они не заметили чей-то приезд в больницу, какой-нибудь курьёз на спектакле или не откликнулись на смерть наших близких...
  Еще летом бойкий парнишка из цветастого журнала объяснял мне интерес своего издания к состоянию здоровья одного из моих коллег исключительно заботой о читателях, которые к тому часу уже буквально извелись от неведения: ближе к какому свету находится этот человек.
  Я вежливо втолковывал юнцу, что не уполномочен обнародовать такого рода бюллетени и даже упомянул врачебную тайну, которую не вправе разглашать никто, пока об этом не попросит сам захворавший друг.
  Всё было тщетно... Напор был таким чувствительным, что я посоветовал собеседнику сейчас же ехать в любую горячую точку, чтобы дать возможность развернуться своей репортерской ретивости и заодно уважить всех читателей, которым важно знать свежайшие сводки из пылающих мест.
  Но самый пожар начинается в дни, когда кто-то из актёров внезапно оставляет этот мир и, пока ты еще сам собираешься с мыслями и словами, неумолчный телефон уже звенит голосами неумолимых
девушек, которые скорбным тоном сначала заявляют о цели своего звонка, а потом деловито и нетерпеливо руководят твоим ответом сообразно формату своего издания.
  Я знаю, что я когда-нибудь умру. Я знаю, что в этот день моим уцелевшим приятелям придется вынести кошмар картечи этих блиц-интервью, этих притворных сочувствий и бездушных расспросов.
  Не подходите к телефону в этот день! Я вас заклинаю! Поговорите лучше со мной... Я обещаю вас услышать...