Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Светлая полоса

Куда делись "Поплавки" и "Парусы"?

  На нашем Юге все гостиницы - виллы. Например, Villa Milla. Я видел одну, та вообще - Versalle. Иностранных путешественников я здесь не встречал, но на всякий случай, кириллица тут на вывесках и не ночевала. «Гостиница» - слово длинное, поэтому все они, если не виллы, то - отели. Иностранец, по-хорошему, все эти постоялые дворы назвал бы мотелями, если бы у него был шанс припарковать машину хотя бы во дворе, а не за высокими воротами.
  Ресторанные вывески тоже все - на латинице. Красивых названий здешних мест здесь отчего-то стесняются, от этого впечатление, что сюда вывалилась вся заморская топонимика. «Монте-Карло” хорошо звучит, но тут ни одна гора Карлой не зовётся.
  Отчего так?
  Разве, вставши с колен, трудно было бы заговорить и по-русски?
  Как же быстро сдуло все эти «Поплавки» и «Парусы»...
Котельня

Зарубка на носу

  На носу уже бесполезно - он весь в зарубках, но где-то у переносицы осталось небольшое место ещё для одной. Я второй день подряд размышляю о достоинстве. Вот, например, как получалось у Ахматовой или Кобзона ходить с прямой спиной, а, допустим, Олеше или Артемьеву не удавалось выпрямиться настолько, чтобы не чувствовать себя виноватым или выглядеть в чужих глазах просителями.
  Я сегодня же сделаю себе зарубку - ближе к переносице: мне нужно перестать участвовать в чужих обсуждениях - вокруг каждой страницы записного пользователя соцсетей сложился круг из крепко взявшихся за руки комментаторов, опасающихся пропасть поодиночке. Мне надо поглубже зарубить на носу, что у меня есть страничка, количество комментаторов которой не просто не позволяет им взяться за руки из страха и внезапно раствориться в небытии, но и даёт мне ещё возможность познакомиться с противоречащими друг другу мнениями. Мне нужно перестать соваться в кружки, которые образовали люди, поддерживающие друг друга исключительно согласием или лестью.
  Я должен ограничить свою искренность только щедростью делиться прекрасными новостями. И распрямиться настолько, чтобы не снисходить до разговора с пользователями, спор с которыми бесполезен по определению, которые бесконечно далеки от меня, не чувствуют ни разницы в возрасте, ни моей, возможно, небезупречной иронии, ни моей боли.
  Однажды мы отправились в путешествие с "Аншлагом" по Днепру вместе с Кобзоном, который сошел где-то по пути, кажется, в своем родном городе или где-то неподалёку. Я уж не знаю, в силу каких причин, до середины поездки он был совершенным воплощением достоинства, всегда во главе стола, всегда с целым ворохом анекдотов, но ни разу не стершим черту, за которую вполне могли бы заступить хотя бы его ровесники.
  Потом путешествие продолжилось без него. И место во главе стола перешло другому артисту. Он пытался так же важничать и так же грубовато шутить. Но был совершенно лишен этого загадочного свойства - достоинства.
  Я, пожалуй, еще потерплю, а когда заживет зарубка, прямо у переносицы, мысленно нарисую себе черту, за которую не разрешу никогда переходить себе, даже изнывая от ожиданиия одобрения или помощи, и за которую тут же вытолкаю того, кто хотя бы ненароком на неё наступит...
В подтяжках

Разговор



  Так получилось, что я навестил их с небольшим разрывом во времени. Маму - в Риге, папу - в Петах-Тикве. Это, конечно, очень несправедливо, что они покоятся в разных местах. Неразлучные при жизни. Покинувшие этот свет с разницей в считанные три года. Я не знаю, что там остается под могильными плитами - это надо спрашивать у каких-то сведущих людей: я ведь ни за что не представлю никого из них в виде скелета. Сведущие люди меня поправят: может быть, и скелетов там тоже нет. Я прихожу к ним и разговариваю. Почему это так важно - приходить туда, где уже ничего не осталось от моих всё ещё живых в памяти родителей - таких необыкновенных, таких чудесных, таких добрых?
  Я не умею молиться. Я много раз признавался в том, что не верю в Того, в кого так быстро уверовали все мои соотечественники, полвека назад носившие на лацканах своих школьных костюмчиков другого, сначала кудрявого, а потом лысого бога. Но я все больше и больше верю в то, что мои разговоры с родителями не бесследны. Одна моя знакомая призналась, что её тяготит любая поездка на кладбище. Она расстраивается и остаток дня проводит в бессилии. После свидания с родителями я твёрдо знаю, что должен делать, закончив разговор с матерью или отцом.
  Странное дело - кладбище. Мне никогда не бывает страшно на погосте. Концерт в Риге я готов провести, только побывав у мамы, отправиться на пляж в Тель-Авиве я сумею лишь после того, когда положу камешек на плите, открытой палящему солнцу в Петах-Тикве.
  В моей жизни есть привязанности и одна самая главная привязанность. Я никогда не был одинок. Но над этим - моя неразрывность с родителями, которых физически нет. У меня нормальная, а иногда - крепкая психика. Я не верю в загробный мир и переселение душ.
  Мои разговоры с родителями - абсолютно здоровый разговор.

Ну, да... разговор, конечно. Я же прекрасно слышу реплики от них...
Светлая полоса

Про обнимашки



  Вчерашний пост про охранника и концертмейстера Анечку, в котором я рассказал, как по рассеянности пожал руку пианистке и поцеловал дюжего охранника, встретив их одновременно на служебном входе, конечно, получил ожидаемое продолжение. Статус лайкнули все мои сослуживцы, многие комментаторы взялись утешать меня, как будто бы я совершил что-то неуместное, но вполне простительное, а один из корреспондентов и вовсе предположил, что на Западе похожая история могла бы закончиться уголовным разбирательством.
  Последнее предположение сегодня стало предметом целого урока с моим американским тьютором. Мы разговорились на тему объятий и поцелуев в Америке, и я поделился своим впечатлением, как впервые, оказавшись в Сиэттле - пожив по неделе в 4-х американских семьях, увидел, как по-разному приветствуют друг друга американцы. К слову сказать, тогда меня и удивило их почти уворачивание от поцелуев и объятий, когда каждый из нашей делегации норовил закрепить свои новые дружбы именно таким, издавна принятым у нас способом. Мой тьютор заметил, что в Калифорнии, например, или во Флориде в крепком объятии не увидят ничего странного, а вот над привычкой итальянских американцев целоваться, с удовольствием оттопчутся в самых дерзких шутках. Кстати говоря, на Кавказе целые группы молодых людей ходят почти в обнимку и искренне целуются и обнимаются друг с другом при встрече и прощании, но я не позавидую путешественнику, который увидит за этим что-то большее, чем естественное проявление мужской дружбы.
  В театре у нас, например, целуются каждый день, и я не позволю себе оскорбить никого из коллег, пройдя мимо и не задержавшись для объятия. В среде бодибилдеров, довольно чувствительной к вещам такого рода и полной своих комплексов и даже чрезмерно насмешливой в отношении проявлений человеческой нежности, укоренился обычай амерканских "бро" притягивать друг друга к плечу и дружески похлопывать по спине.
  А у вас как? В стране, в городе, в среде, в которой вы обитаете? Значат ли что-то изменения, которые произошли в последнее время в нашем отношении к тактильности, к способу продемонстрировать свою приязнь не только громким хлопком по плечу или сардоническим вопросом: "Ептыть, ты еще живой?"
Со щетиной

Из дневника Котельника

  15 апреля 1990 г.

  "Глубокая ночь в Америке. «Слава богу, что появился Виктор», – эта фраза была придумана в процессе большой стирки, развернувшейся в мотохотеле в Голливуде.
Импресарио, Мистер Левин, лезет от нас на стены, и – слава Богу! – появился его помощник Виктор с замашками доброго человека. Элементарно – поднести чемодан! Неужели до того можно ожлобиться, чтобы не испытывать нужды хоть как-то помочь соплеменникам: парень, встречавший нас в Сан-Франциско, бывший ленинградец, бывший отказник, бывший инженер, который сказал, что по отношению к Ленинграду испытывает чувство более сильное, чем просто нелюбовь, спокойно взирал на то, как мы, навьюченные сумками и чемоданами, после мучительного перелета из Чикаго в Сан-Франциско с посадкой в Финиксе и пересадкой в Лас-Вегасе, ползли к его буржуйской машине. Виктор – слава Богу! – сохранил, кажется, чувства более сильные, чем просто нелюбовь: сострадание и нежность, и неназойливо опекал нас во время переезда в Лос-Анджелес.

  Переезды и перелеты – вот, может статься, и все, что останется в памяти от Америки.
  Чикаго видели из окна машины. В день первого концерта шел дождь. Зрителей тем не менее собралось ползала: старики и старушки в одеждах леди и джентльменов Нового Света из какого-нибудь очень старого фильма, детишки в ярких маечках, кроссовках, – боже, это счастливое гетто, провинция, похваляющаяся своим достатком и безразличием к оставленным гнездам на наших теперь с Кларкой просторах.
  Затем был прием у Зямы, двоюродного брата Клары. Он – не подумайте плохого! – электрик, он, понимаете, обслуживает сорок домов, ему неинтересно, что там творится в Киеве, и он в этом клянется, потому что "что может быть там? – там ничего не может быть", а здесь у него дом и – видите? – какой дом! И какая кухня, и – посмотрите! – что там, в этом холодильнике, огромном, как платяной шкаф, и эти языки куплены в русском магазине, и "ешьте рыбу, почему вы не едите рыбу?"
  Зяма – молодец, он же – Зяма, он же – Зорик, он переделывал в Союзе имя, но безуспешно, ведь Кларка зовет его не иначе как Зяма, а Зямина жена Полина не слышала уже давно, чтобы Зорика называли Зямой.
  Она, Полина, тоже работает, она – медсестра, и им вполне хватает, и тридцать раз было сказано, что этот стол с языками и рыбой получился экспромтом, потому что на дне рождения Зорика в марте чего только не было на столе.
  О'кей! Все хорошо.
  Дай тебе Бог здоровья, Зяма. Ты избавил меня от необходимости тратиться на часы, подарил мне такие, которые стоят не меньше чем 50 долларов, и Виктор, сохранивший замашки ч е л о в е к а, подогнал браслет по моей руке в китайском ресторане китайского квартала в Сан-Франциско".
Бицепс

Я обещаю услышать...

  О, да, я знаю: "без них не было бы нас", и я едва справляюсь с этим грузом обязанности всем - без исключения всем светским журналистам.
  Это ничего, что никого из них никогда по-настоящему не занимало дело, которому каждый из нас служит при жизни, зато никто из нас не может пожаловаться на то, что они не заметили чей-то приезд в больницу, какой-нибудь курьёз на спектакле или не откликнулись на смерть наших близких...
  Еще летом бойкий парнишка из цветастого журнала объяснял мне интерес своего издания к состоянию здоровья одного из моих коллег исключительно заботой о читателях, которые к тому часу уже буквально извелись от неведения: ближе к какому свету находится этот человек.
  Я вежливо втолковывал юнцу, что не уполномочен обнародовать такого рода бюллетени и даже упомянул врачебную тайну, которую не вправе разглашать никто, пока об этом не попросит сам захворавший друг.
  Всё было тщетно... Напор был таким чувствительным, что я посоветовал собеседнику сейчас же ехать в любую горячую точку, чтобы дать возможность развернуться своей репортерской ретивости и заодно уважить всех читателей, которым важно знать свежайшие сводки из пылающих мест.
  Но самый пожар начинается в дни, когда кто-то из актёров внезапно оставляет этот мир и, пока ты еще сам собираешься с мыслями и словами, неумолчный телефон уже звенит голосами неумолимых
девушек, которые скорбным тоном сначала заявляют о цели своего звонка, а потом деловито и нетерпеливо руководят твоим ответом сообразно формату своего издания.
  Я знаю, что я когда-нибудь умру. Я знаю, что в этот день моим уцелевшим приятелям придется вынести кошмар картечи этих блиц-интервью, этих притворных сочувствий и бездушных расспросов.
  Не подходите к телефону в этот день! Я вас заклинаю! Поговорите лучше со мной... Я обещаю вас услышать...
Со щетиной

Олег Даль читает «Ночную песню странника» Гете

Со щетиной

Нахим

Нахим

"Я познакомился с Ильфом и Петровым, и мы провели один вечер в застолье. С ними был переводчик, что значительно облегчило общение. Оба показались мне довольно интересными людьми; очень жаль, что нас разделял языковой барьер. Я спрашивал и про вас, но они ответили, что с вами не знакомы. Зато они выразили желание съездить в тюрьму Синг-Синг, и я устроил им этот визит, снабдив их рекомендательным письмом к начальнику тюрьмы; он регулярно выступает по радио с воспоминаниями о Доме смерти, рекламируя заодно зубной эликсир, производимый на фабрике, которая принадлежит дядюшке моей жены. Вот какая роскошная страна США! Надеюсь, они оба тоже это поняли. Мы пригласили их заехать к нам на Ки-Уэст, но их маршрут во Флориде захватывал только Джексонвиль… Кто-то из них похвалил мой рассказ «Посвящается Швейцарии». Тогда я рассказал им, что в Швейцарии девушке не выйти замуж, пока она не удалит зубы и не вставит искусственные, а объясняется это экономическими причинами: чтоб расходы по вставлению зубов оплачивал отец девицы, а не жених. Эта история потребовала сложного перевода, и переводчик оказался умнее всех нас; а пока он переводил, я заметил, что не то у Ильфа, не то у Петрова вставные зубы. Этим история была испорчена окончательно. Во всяком случае, для меня. Но останавливаться уже было поздно: переводчик шпарил вовсю. Не знаю, правда, чего он там напереводил". (Э. Хемингуэй, Письмо И. Кашкину, 12 января 1936 г.).

Posted by Нахим Шифрин on 8 июн 2017, 12:36

from Facebook