Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

В свитере

Свято место





  "Мне было бы некомфортно, если бы я был близко к чужому пенису".
  С этим парнем меня познакомила вовсе не ревность к успеху, который он и его товарищи по праву и должны были отнять у тех, кого воспитала суровая табуированность советской эстрады. Меня познакомила с ним даже не зависть к его человеческой смелости - когда-нибудь и я, возможно, осмелею для похожего разговора с Дудём, когда тот с камерой заявится ко мне в хоспис.
  Я стал смотреть ролики с Александром Долгополовым только потому, что хотел выяснить для себя: нынешний стендап - это продолжение того жанра, в котором подвизались несколько поколений наших юмористов, или его вариация, или, возможно, это какой-то прорыв в другую, похожую на нашу, но всё же - смежную область?
  Теперь, после знакомства с молодыми стендаперами, мне кажется, что они всё же трудятся совсем на другом поле - там меньше актёрской работы и много актуального и молодёжного контента, там - почти то же, что отличает музыку радио "Орфей" от рэпа, который уже вполне органично звучит по-русски: совершенно новый язык и почти полное отсутствие какой-либо мелодии.
 Мы всё же учились на артистов и с разной степенью успеха пытались изображать людей или без удовольствия цепляли на себя эстрадную маску.
  У них человеческие образы возникают штрихами, яркими набросками в ходе - как ни крути - публицистического, несомненно комического или даже сатирического, высказывания. Их диалог со зрителем гораздо доверительнее, намного теснее. Но ведь у них же и совсем другой зритель...
  Меня, конечно, немного смущает отсутствие флажков на их дерзкой лыжне, и я не могу отделаться от ощущения, что в силу возраста своего мне интереснее слушать их в интервью, чем суметь рассмеяться, наблюдая их работу на сцене.
  "А я такой говорю, а она такая отвечает". Мне будет уже трудно согласиться на "такой" упрощенный словарь, пока живы еще те, кто застали меня, когда я читал с эстрады рассказы Булгакова или Зощенко.
  Как хорошо, что свято место не бывает пустым.
  И даже неважно, приобрело или потеряло оно от них в своей сомнительной святости...
Задумался

Запоздалое озарение

  Неприятное открытие. Тревога о близких - это всегда тревога о себе. Даже радио "Орфей" не спасает. Там, на донышке этого беспокойства за родных, за друзей - скользкий страх за себя, за своё будущее.
  И еще: грустно расставаться с иллюзией, что долговечность - удел лишь радушных и доброжелательных. Мой список престарелых зануд отчего-то куда длиннее перечня неунывавших.
  Как же так? Я, не зная адреса своих обращений, молюсь за тех, без кого моя жизнь потеряет всякий смысл, то есть, я прошу о сохранении смысла моего бытия, а значит опять - хлопочу о себе, не стоящем и мизинца тех, без кого невозможна любая осмысленная минута.
  Эх, если бы получалось отвадить всякую беду каким-нибудь исступлённым молением, смахнуть её как остатки кромешного сна! Зачем они старятся и болеют - вчера еще крепкие и молодые? По какому праву уходят раньше тебя, оставляя тебя один на один с поколением, чей язык непонятнее суахили?
  Где найти силы, чтобы снести не чужую тебе беду? Как отрешиться от мысли, что чужое несчастье - это паника о себе, крик о своём бездольи?
  Это открытие хуже всех скелетов в шкафу - они рассыплются раньше, чем их обнаружит редактор самой желтой программы. Я беспокоюсь о близких только потому что страшусь за себя - что может быть отвратительнее такого запоздалого озарения?
В подтяжках

Разговор



  Так получилось, что я навестил их с небольшим разрывом во времени. Маму - в Риге, папу - в Петах-Тикве. Это, конечно, очень несправедливо, что они покоятся в разных местах. Неразлучные при жизни. Покинувшие этот свет с разницей в считанные три года. Я не знаю, что там остается под могильными плитами - это надо спрашивать у каких-то сведущих людей: я ведь ни за что не представлю никого из них в виде скелета. Сведущие люди меня поправят: может быть, и скелетов там тоже нет. Я прихожу к ним и разговариваю. Почему это так важно - приходить туда, где уже ничего не осталось от моих всё ещё живых в памяти родителей - таких необыкновенных, таких чудесных, таких добрых?
  Я не умею молиться. Я много раз признавался в том, что не верю в Того, в кого так быстро уверовали все мои соотечественники, полвека назад носившие на лацканах своих школьных костюмчиков другого, сначала кудрявого, а потом лысого бога. Но я все больше и больше верю в то, что мои разговоры с родителями не бесследны. Одна моя знакомая призналась, что её тяготит любая поездка на кладбище. Она расстраивается и остаток дня проводит в бессилии. После свидания с родителями я твёрдо знаю, что должен делать, закончив разговор с матерью или отцом.
  Странное дело - кладбище. Мне никогда не бывает страшно на погосте. Концерт в Риге я готов провести, только побывав у мамы, отправиться на пляж в Тель-Авиве я сумею лишь после того, когда положу камешек на плите, открытой палящему солнцу в Петах-Тикве.
  В моей жизни есть привязанности и одна самая главная привязанность. Я никогда не был одинок. Но над этим - моя неразрывность с родителями, которых физически нет. У меня нормальная, а иногда - крепкая психика. Я не верю в загробный мир и переселение душ.
  Мои разговоры с родителями - абсолютно здоровый разговор.

Ну, да... разговор, конечно. Я же прекрасно слышу реплики от них...
Задумался

Тфилин



  В конце прошлого года мы летели в самолете из Саратова с небольшой группой хасидов. Они сидели по диагонали от меня, заняв через проход пару рядов тройных кресел. Когда пришло время молитвы, самый молодой из них, безошибочно узнав во мне человека, к которому среди других пассажиров есть смысл обратиться, показал жестом, не хочу ли я воспользоваться тфилин - известным всем верующим евреям приспособлением, состоящим из кожаных ремешков, продетых через две маленькие коробочки, одна из которой прикрепляется к руке, а другая посредине лба, а точнее, на линии волос, если они наличествуют у молящегося. Мои читатели знают, как я безнадежно ненабожен, и я ответил молодому парню, что лучше сделаю это дома.
  - У тебя есть? - доверчиво спросил он.
  Кивком головы я ответил, что не стоит беспокоиться.
  Дальше я утонул в облаках воспоминаний.
  Можете ли вы себе представить, что на Колыме у нас действительно были тфилин! Я часто наталкивался на голубую коробочку, когда изучал содержимое своеобразного сундука под сиденьем дивана. Там хранились пластинки с еврейскими песнями, Ветхий завет на трех языках, издания 1913 года, какие-то мамины безделушки, и бесполезные раритеты вроде выходных туфель или ридикюля, альбомы с фотографиями и, кажется, пара верблюжьих одеял на случай, если я опять заболею воспалением легких.
  В один из дней папа вытащил голубую коробочку и объяснил нам с братом назначение таинственных ремешков.
  Не знаю, сохранил ли мой брат эту коробочку в многочисленных переездах после кончины отца, но Библия каким-то образом оказалась у меня, обернутая по традиции прежних времен в гладкую бумагу.
  О том, что отец был верующим, я узнал только в самом конце его трудной жизни, когда в письмах ко мне и в персональном завещании, написанном от руки в больнице Рамат-Гана, он ссылался на "нашего доброго Бога", который и после его смерти должен был хранить нашу семью.
  Во мне нет религиозного чувства, я так же ничего не могу сказать о набожности моей матери, поскольку вырос в те времена, когда на Колыме даже для православных не полагалось маленькой церкви. Но маленькое приключение в самолете теперь видится мне началом книги, которую я очень хочу потихонечку набрасывать в этом году.
  Чтобы не отступать от данного себе обещания, я решил обозначить его пока в этом статусе...
Бицепс

Ждать и догонять

  Ждать хуже, чем догонять. У меня не хватает дыхалки ждать. Как это вообще можно сравнивать? Я догоню любую хорошую новость, если буду знать, куда бежать за ней. Но я теряю дыхание, когда мне напоминают про три положенных года, чтобы выйти встречать эту дуру на порог. Сколько мне еще осталось три по три по три, чтобы ждать, ждать и ждать... и захлёбываться совсем не терпеливым терпением?
  Скажите, куда бежать, и я истрачу последние запасы в лёгких, чтобы догнать одну стоящую роль, спокойствие за своих близких, мир между двумя озверевшими от ненависти соседями.
  Три года - это очень много в моем возрасте.
  Я внимательно заглядывал в глаза, намекавшие мне на то, что судьбу надо брать в свои руки: сочинять самому тексты, рожать детей из пробирок в собственной морозилке, звонить Спилбергу или молиться Богу, которого замучили цитатами, как покойную Раневскую, не вручавшую никому даже четверти скрижалей, затасканных её бесстыжими моисеями. Бл*дь, у этих терпеливых даже не дрожат веки, когда они советуют мне эту чушь.
  Лучше всего не встречаться с этими бодряками посреди ненастного дня: они врут подлее, чем метеорологи, которые в самую гнусную хлябь обещают солнце веселыми смайликами, именно тогда, когда я хочу видеть его выкатившимся изнутри - от самой первой доброй новости, которую я, бля буду, догоню, пока вы советуете мне её дождаться...
Со щетиной

"Вспоминайте меня добрым словом..."


  Из дневника Котельника

  "Пять лет назад в больнице Рамат–Гана, на желтом банковском листке, он написал письмо, переданное мне уже после его смерти, а сейчас я впервые решил доверить его памяти своего компьютера:
«Мизинник мой, Нахим! Ты нынче далеко от меня. Но мысли наши, думы наши, души наши – вместе… Я тебя ощущаю. Знаю, ты теперь полон тревоги, волнений, и нам обоим тяжело.
  Прости мне, мой дорогой мизинник, – так сложилась жизнь, кого винить? – я слишком мало уделял внимания тебе, ты рос у чужих, но всегда имел родительское благословение, и пусть оно вечно тебя хранит! Ни я, ни твоя мама, светлая ей память, ни на минуту не забывали о тебе и всегда были в тревоге за тебя.
  Да сохранит тебя наш милосердный Бог! Всего того, что мы не сумели дать тебе, ты достиг сам. Прости нас! Да воздаст тебе Бог! Имей верных друзей!.. Все родные, живите долго! Не унывайте, не склоняйте головы, живите дружно!
  Вспоминайте меня добрым словом… Ваш, всегда любивший Вас, Залман Шифрин»
  15 августа 1999 г.
Люся, Алло

Хамсин

О том, что ожидается хамсин, меня предупредили за два дня до хамсина. Вчера мне сказали точно, что сегодня будет хамсин. Утром я держал в одной руке мобильник, а во второй руке трубку стационарного телефона в номере, отвечая, что уже знаю, что надвигается хамсин.
Несколько советов пришло в комментариях к последним статусам: мне советовали пить как можно больше воды, поскольку по всем приметам ясно, что хамсин уже не за синайскими горами, а в личных сообщениях пришли советы, что нужно держаться как можно дальше от солнца в те дни, когда наступает хамсин.
Сегодня в бассейне я своими глазами видел, как понесло стойку с фруктами, когда пришёл хамсин. Навес над стойкой выступил в роли ветрила, и два дюжих официанта едва отвратили под парусом фруктовую смерть.
Между тем, по барной стойке смело разгуливала ворона, независимым видом показывая, что плюёт на этот хвалёный хамсин. Она недоверчиво принюхалась к ярким плодам в оставленной на произвол судьбы корзине, приняв ее за бутафорию, и тут же коршуном спланировала на какую-то крошку у самого моего лежака.
Послушайте, даже во время хамсина у каждого найдётся своё важное дело. Главное, только точно знать, когда наступит этот чёртов хамсин.